* * *

Грустите вы беспомощно и жалко.
И белый шрам прибоя на воде.
Давно уже московская гадалка
Предсказывала сумерки к беде.
Все б ничего да прервалось дыханье,
Стук каблуков как палочка слепца,
А у разлуки есть одно названье,
Но нет и не придумано конца.
Банален мир и колченогим фавном,
Продлив мгновенье, хочет ускользнуть,
И флейта им наигрывает славно:
Мотив свиреп, и больше не заснуть.
Сойти с тропы, перевести немного
Бег времени и заглянуть вперед.
В предчувствии тропического бога
Встречать его мерцающий восход,
Сквозь смуглый лотос видеть плоть и звезды,
Смотреть, покуда век не обожгло,
Туда, где шепчет утомленный воздух,
Где море дышит влажно и тепло,
И колокольчик гонит все печали,
Все ближе мудрость – начертать и смыть…
Здесь свет и тьма равны и изначальны,
И ничего у света нет от тьмы.



* * *

Капли песка вокруг крабовых лунок,
Море ловит ступни, и прохладой скользящей
Шаг за шагом к глазам подступающий сумрак,
Где ожоги медуз все внезапней и чаще…
И от лунного цвета песка оторваться,
Оставляя следы, будто птичьи, и перья,
И сомкнуть плавники, чтобы стали сбываться.
Это древнекитайское море и берег…
Но не птица, не зверь – возвращаются волны,
Уплотняется воздух дыханием частым.
Обретая черты, только сходство не полно,
Потому что к себе нелегко возвращаться.
Белым шелком луны, повязав изголовье,
Я спешу все стихи прошептать до рассвета…
Жизнь не делает пауз, спасаясь любовью,
В этом мире, всегда переполненном светом.



* * *

Пьет бабочка. Упругий хоботок
Скользит по влажной, придорожной гальке.
С нее китаец, кисточкой по кальке,
Копирует небесный завиток.
Пьет бабочка не благостный нектар,
Как ей положено, а точно бог на крыше,
Где капельки дождя теплей и ближе…
Вода простая превращаясь в пар,
Щекочет облака, и бог смеется.
Светлеет море рядышком с рекой…
Вот так в сосуды щедрою рукой
Несмешанная влага разольется.
А ветер парус рвет и сушит шелк,
И все колеблется в его летучем зное:
И бабочка, сложившаяся вдвое,
И маленький китаец возле ног.
Он так сидел, пока не вышел срок,
И бабочка к его руке летела,
Она хотела пить, она хотела…
Но сколько длится бабочки глоток?
Всего лишь миг, в который нас не станет.
Так было все лет тысячу назад,
Сейчас здесь вечность. И на заднем плане
Врисованный классический закат.



* * *

Я касалась твоего пространства –
Оно затянулось, будто ранка на руке…
Нужно много любви, чтобы в нем остаться,
Но любовь не происходит никак и ни с кем.
Стало столько света, что можно задохнуться,
Напряжение веток – его я трогаю рукой.
И мартовские ветры все тянутся и рвутся,
Но я так хочу в твое тепло и покой.
Времена поделены – нельзя повториться,
Чужое пространство – это шар изнутри,
Такое полое, что начинает двоиться.
А любовь не приходит – ну хоть умри!
Ни теперь, ни после. Здесь весны начало,
А у людей знакомых все будни и дела.
Сначала терпели, потом мешала,
Потом заболела и почти слегла,
Почти одиночество и чувство потери,
Но все-таки радость, неистребимая, как беда,
И чувство птицы, и чувство зверя,
И того, что не случится уже никогда.



ОСЕННИЙ ЧЕЛОВЕК

Осевший всхлип небес над илистым подворьем,
Деревьев забытье. Под пиками ветвей
В поблекшее тряпье осенней мягкой хворью
Вползает, чуть дыша, озябший муравей.

И все. Мы с ним вдвоем опять на этом свете.
Он спрятался и спит, мой слабый свет ловя.
На долгий снег земля в свидетели наметит,
Гряду продрогших туч, меня и муравья.

Меж нами связь одна – мой крест над изголовьем.
Я не хочу здесь быть, но я из этих мест.
И я живу как есть, мешая мат с любовью,
Я тоже вроде бог, на восемь верст окрест.

В осенней пелене ворочается ветер,
Сметая дальний свет давно погасших звезд.
Всем хочется тепла. Но с каждым днем заметней
Чернеющий провал восьми бездонных верст.

Там за окном всегда картофельное поле.
Я не хочу здесь быть, но я его люблю.
И я вношу мешки, и прячу их в подполье.
Осенний человек – осеннему жилью.



МОЛИТВА

Больно. И мир, как тень –
Странен, не отогреть.
Больно так. Каждый день.
Так не должно болеть.
Странствуют снегири,
Детские гости зим.
Господи, примири
С диким житьем моим.
Я зажимаю стон
Новой заботой дня.
Господи, я-то кто?
Что ж все не до меня?
А мне до твоих крестов
Только рукой подать.
Но я не знаю слов,
Чтобы тебе сказать.
Я мне до твоих пустынь
Словно до мостовых –
Господи, не остынь,
Раз сохранил в живых!
В доме своем брожу –
Господи, пронеси…
Дочке в глаза гляжу,
Только б хватило сил.
Что же с тобой не в лад
Странствует скорбь моя?
Самый тревожный взгляд –
Слезы у января…



* * *

Ирине Ермаковой

Есть отчего прерываться дыханью,
Струи дождя по косой исчезают,
Берег спешит изменить очертанья
Рядом с Итакой – полоска Китая.
Липнет следов придорожная глина
Шаг до подъема и миг до паденья,
Будто бы голову к небу откинув,
Слепну от строк золотого свеченья.
Смысл их разумен, но полный истомы,
Дух не нуждается в истинной цели,
И воспаряет над крышею дома
Над колесом, над Фортуной – отдельно.
Здесь турбулентность чужого полета,
К горлу опять поднимается бездна,
Ближний – посредник, в нем божья забота,
Не возлюбить – воспарить и исчезнуть.
Если восторг – все пространство, весь ветер.
Если любовь, то вся чаша земная,
Неразличимою стала на свете
Всех голосов тишина круговая.
Всех? Снова лай одинокой собаки.
Эхом бродяжьим на улице бьется
И растворяется вечность во мраке.
И никогда, никогда не вернется.



АФГАНИСТАН

Тихо и влажно лепечет восток.
Окна уже не вмещают луны.
Нет, безмятежно карающий бог,
Явно из этой забытой страны.
Так и живут. Почему бы не жить?
На языке под названием «Дари»
Учат друг друга пахать и любить,
Мудрости этой к чему буквари?
Средневековья медлительный клин
Гонит верблюдов своих и овец,
Наперерез, мимо нищих глубин,
Под реактивно-терновый венец.
Вот и дошли. Взгромоздясь на возок,
Дремлет дехканин, скорбя о семье…
Где ты, капризный восточный пророк?
Будь милосердней к нему, чем ко мне.
Убереги его дух от огня,
Жаждой расправы он жалко томим,
Дай превозмочь, у судьбы не отняв.
Страшно в безвременьи детям твоим.
Я для него – как железо и гром.
Он же из дерева соткан и трав.
В мире одном, в веке одном
Непостиженья рождается страх.
Вот я из дома опять выхожу,
Вот его взгляд меня ловит и ждет…
Жизнь, как дыханье, чуть задержу –
Если не выстрелит, может – поймет.



МОЛИТВА

Больно. И мир, как тень –
Странен, не отогреть.
Больно так. Каждый день.
Так не должно болеть.
Странствуют снегири,
Детские гости зим.
Господи, примири
С диким житьем моим.
Я зажимаю стон
Новой заботой дня.
Господи, я кто?
Что ж все не до меня?
А мне до твоих крестов
Только рукой подать,
Но я не знаю слов,
Чтобы тебе сказать.
А мне до твоих пустынь
Словно до мостовых –
Господи, не остынь,
Раз сохранил в живых!
В доме своем брожу –
Господи, пронеси…
Дочке в глаза гляжу,
Только б хватило сил.
Самый тревожный взгляд –
Слезы у января…
Что же с тобой не в лад
Странствует скорбь моя?



* * *

Как мешает влюбленность теченью обычного дня.
Обязательным просьбам, привычным звонкам и вопросам.
Ты достанешь меня, даже взглядом достанешь меня,
И я стану ничем, просто легким огнем папиросы
В чьих-то пальцах. Уносит дыхание прочь.
А вчера ты прошел и махнул бесполезно рукою,
Я лечу пропадать. Серым присвистом мглистая ночь
Созывает туман, чтобы таять потом над рекою.
Скоро лета канун, обозначенный словом – весна,
И осыплются вишни и майские грянут морозы.
Я давно собираюсь смешать и забыть имена,
Разметав лепестки, будто письма, в разреженный воздух.
То озон, то озноб, опалив полукружия слов,
В небесах грозовое бесчинствует, плавится жало.
Я давно бы сказала по кругу проходит любовь,
Только слеп этот странник, и ему не вернуться к началу.
Ты зашел далеко, ты сумел бы и дальше зайти,
Где по пояс трава – видно, вправду приснилось мне лето.
И проснуться не жаль – засыпать я боюсь. Отпусти.
И потом отпусти. И не надо мне больше об этом…



* * *

Возьму коня прохладного,
Взберусь на плечи яблони,
Конь побежит вокруг.
И отойдя от стадного,
Я закричу: «Ах, славно мне.
Вон там, внизу, под яблоней
Мне каждый брат и друг».
«Ага, - кричали снизу мне, –
Ты лучше б слез пониже – нет,
Ты б лучше сел поближе бы,
Вон ту бы лебеду».
«Ах, нет, - кричал я. – Славно мне
здесь у меня в саду.
Хоть все срубите яблони,
А вниз я не сойду!»
«Сойдешь», - они ответили,
Друзья мои советчики,
Друзья мои советчики.
Соратники в борьбе.
И это показали мне,
И то вон показали мне,
Потом еще словами
Сказали: «Все тебе!»
А конь скакал под деревом,
А я сидел и верил им,
А я сидел и верил им
В раздумьях о судьбе.
Когда же все понурились,
Устали и понурились,
Дойдя по полной хмурости
И ослабев от бед –
Я понял: Все по дурости,
И лез наверх по дурости,
И вниз сошел по дурости,
И все потом  по дурости…
Совсем не по злобе.



ВЕНЕЦИЯ

Шипит вино, стекая на песок,
В себя его немедленно вбирая.
А солнце возвратится на Восток,
Дойдя до края.
Стеклянных бус мерцает глубина,
И донный сумрак плещется в канале,
Так просто думать, что судьба одна,
Что жизнь одна, что где-то не совпали…
Канал – колодец, выше во венца,
Над срезом улиц – ангелы в просвете…
Венеция листает без конца
Свои столетья.
Пускает лодочки вдоль окон, на залив,
Бесплотных масок кружит хороводы,
За годом год, надменно терпелив,
Восходит город в сумрачные воды.
Не помнит более пространства и людей,
А трепет жизни – трещины и фрески,
И рыбьи тайны мраморных затей,
И запах водорослей резкий.



Если я бог…

Татьяне Александровне Бек

Если я бог, то где мое небо?
Мир мой, единственный из миров?
Если я бог, почему непотребна
Нежность моих воспаряющих слов?

Мелким Икаром, спичкой Вселенной,
Не понимая причины судьбы,
Падаю вниз, пламенея мгновенно,
Не различив, не успев, не побыв

С рыбами – рыбой, а с птицами – птицей,
И под прицелом намеченных вех.
Все возвращающей, властной десницей,
Только туда. И ни вздоха наверх.

Но удержать притяжение края
Вечных закатов усталой земли,
Чтобы понять, как деревья страдают,
И умирают зачем воробьи?

Чтобы потом в оглушающе летних
Сумерках ждать пробужденья травы,
Чтобы ни первых уже, ни последних…
Только любимых. И только живых.



НОЧЬ

Смешение звуков за рамой окна
Давно прекратилось вмешательством ночи,
И в каждом отдельно живет тишина
Густая, июльская, влажная почва.
Навязчивым ритмом незримых шагов,
На свет фонаря направляя движенье,
И вновь попадая под кроны растений,
В изгибы и тени ночных облаков,
Дробится, мельчает. И вот уж чернеют
И мягко клубятся провалы реки,
Где донные травы в бессонных затеях
Сплетают и вновь распускают венки.
Пугая прохожих, плывет перекличка
Уснувших, прошедших, пропавших времен,
И души оврагов, взлетая по-птичьи,
Похожи на черных, закатных ворон.
Мерцающих бликов бегущая строчка,
И неба бездонный и вечный ответ,
И только один несмываемый прочерк –
Тот лунный зрачок, поглощающий свет.



Самолет

Всё так. Здесь рядом течет река.
А где-то дальше лежит пустыня,
И море, между, под облака все рвется,
И небо над ним не стынет.

Земную мозаику крутит зрачок
Вокруг оси, и рисунок тает,
И сбудется что-нибудь здесь еще
Ни небо, ни самолет не знают.

Всё так. Это воздух звенит петлей,
Мертвой. У горла звенит и давит.
А кончится небо когда над землей,
Душа улетит и следа не оставит.

Из всех географий возможна одна –
Свобода паденья и взлета конечность.
Пространство – такая же тишина,
Само по себе. Как внезапность и вечность.



* * *

Шепот, застывший внутри тишины,
Как муху в янтарь вобрал
Скованный луч беспощадной луны,
Ветра и снега обвал.
Замерло, вмерзло, в душу вошло
Сгустком тягучей тоски,
Это в беспамятстве не тяжело
Не различать ни зги.
Здесь же по полной потере мер,
Даже огонь озяб,
От жизни, которая в каждый нерв,
Вгоняет как гвоздь себя.
Оторопев от присутствия сил,
В прошлое тянется взгляд.
Так же как ветки знакомых осин
Тяжесть Иуды хранят.
Когда казалось бы счет потерь
Выверен до беспамятства…
Что же со всем этим делать теперь?
А то, что еще останется.



ПРАГА

Когда бледнеют утренние ветры,
Слетая с башен, бьют часы на каждой.
И в полумраке, перед первым светом,
Все прочь, все дальше перекличка стражи
Как будто? Но торжественно знаком.
И близок профиль улиц, схожий с Дантом,
Подписанный славянским языком
С графическим латинским вариантом.
Как сделалось? И в этом нет вины,
Легло на душу точно крест нательный,
Как будто рядом не было страны,
И жил народ и выживал отдельно.
У каждой сути должен свой зенит
Свершиться, свой талант, своя отвага.
Вот так над Влтавой Чехия звенит
В колокола твоей вершины – Прага.
Здесь по ночам уместен только дождь,
А днем и солнце даже станет лишним,
И дом не нужен, как в него войдешь,
Когда вдоль облаков пылают крыши?
А путники снуют, а мир не тих,
В присутствии янтарного напитка.
Мосты как продолженье мостовых
Выстраивают новую попытку.
И вот уж тяжелеет поступь. Рим
Вдоль прежних улиц гонит толпы звонко.
Как это просто быть везде чужим,
И уходить за Цезарем вдогонку.



Улица Данте

От площади полуденного света,
Где мраморы богов, как в церкви свечи,
Шла улочка, как будто бы от ветра
Укрытая за каменные плечи.

Иная воля. Властный дух любви,
Плиты и розы имя – Беатриче.
Все живо так, что только позови –
Вернется вновь с неспешностью античной.

Все названное именем одним:
Мосты Арно, и башни, и аркады…
А тот, что избран был, но был гоним, -
Его и вовсе назвать не надо.

Остановите небо, ибо им
Терпеть любовь без времени и срока,
За кругом круг, под именем одним,
В тосканской вечности Флоренции далекой.

В земную тень склоняется луна,
И зыбкий сумрак улиц следом тает.
Но где-то рядом светится одна
И так же, как душа, не угасает.



Персидский залив

Такого рыжего безмолвного песка
Лежали сумерки, явив собой печали,
Свет колебался будто бы вначале,
Но, пятясь, уходил за облака.

Был мир верблюжий взбаламучен дном,
Поднявшим к искушению надежду.
А то, что так угодно было прежде,
Вдруг стало сокрушительным – потом…

В один из дней мираж осиротел,
Поддонной черной влаги взмыли струи,
И мир припал так яростно и всуе,
Сверкал колесами и крыльями звенел.

Кипящей жаждой пенился залив,
Пустыней дней кричали бедуины,
И весь этот пейзаж одной длинной
Был перечеркнут линией – в разрыв.

Себя не напоив, земля ждала,
Сухой и горький воздух плыл навстречу.
Луна смотрела, умирая, в вечность.
И чудо, что совсем не умерла.



СССР

Эта – великая малость,
Эта – одна на всех,
Та, что тебе досталась,
Может, вселенская жалость,
Может, державный грех…
Перемени названье
Цепью горящих букв –
Легче едва ли станет.
Только все также манит
Режущий горло звук.
СССР – помилуй,
Боже, раз не спаси!
Хоть и живем в полсилы,
Столько порой заносило,
Но чтобы так занести…
С южных окраин – пули,
С Балтики – холод слов!
Что они все рехнулись?
В небе моем схлестнулись
Арки живых мостов.
В азбуке многоточий
Русские бьются лбы.
Что же, расчет был точен:
Этих убийств и пощечин
Хватит на две судьбы.
Но я ору по буквам,
Громко: - СССР!
Пусть это мат по-крупному,
Пусть все давно закуплено
Партией высших мер.

Над византийской свободой
Родина встань и утрись!
Как умирать всем народом?
Даже гольем и сбродом?
Родина, выбери жизнь!

Сентябрь 1986 г.



Луна

Не уследила, и вот оно снова пришло
Время смотреть в одну точку над стертым паркетом,
И безуспешно твердить, что тебе-то еще повезло,
И заслоняться от взглядов как будто от света.

И, подчиняясь бессонным сигналам луны,
Днем как лунатик, а в ночь возвращаясь собою,
Эти сигналы, наверное, с той стороны,
Что называют обратной ее стороною.

Силы какие толкают друг к другу, когда
След совпадений мгновенен и слишком не точен,
Где же круги, на которые ляжет вода,
Камнем на дно – это точно уж поодиночке.

Взглядом слепым ощущаю, что дом мой все пуст,
Слухом убитым пойму, что и мир мой так тих,
Там на песке тают зыбкие слепки чувств,
Господи, только тобой и придуманных для двоих.



РОЖДЕСТВО

Облаков тенистые барханы
Небо обозначило к утру.
Снег к земле тянулся точно равный,
Брат, давно не видевший сестру.

Уцелевшей кромкою рассвета
Укрывал как мог ее тепло.
Здесь когда-то раньше было лето,
А теперь, как водится, прошло…

И сугробов стылая тревога,
И свечи рождественский наплыв,
Белым занесенная дорога,
Белым обозначенный обрыв.

Сходит ночь в январском Вифлееме,
И, дойдя до северных полей,
Вечным, волчьим глазом глянет время
И потянет хлевом от дверей…



* * *

Облаков тенистые барханы
Небо обозначило к утру.
Снег к земле тянулся точно равный,
Брат, давно не видевший сестру.

Уцелевшей кромкою рассвета
Укрывал как мог ее тепло.
Здесь когда-то раньше было лето,
А теперь, как водится, прошло…

Оплывает талая тревога
С лиц твоих неугомонных чад,
Здесь когда-то вспоминали бога,
А теперь забыли и молчат.

Сходит ночь в январском Вифлееме,
И, дойдя до северных полей,
Вечным, волчьим глазом глянет время
И потянет хлевом от дверей…



Люблино

Светились окна, жарилась еда,
Склонялись тени к жестким изголовьям.
Такая жизнь, почти уже беда,
Где сон вдвоем считается любовью.

Я заблудилась в снежном Люблино,
Когда осталась в этом стылом месте.
Плыл запах инея, похожий на вино,
И небо отзывалось мерзлой жестью.

Был намертво кодирован подъезд,
Не подпускал и гнал под белый ветер
К собакам, замерзающим окрест –
И были мы едины в целом свете.

Лохматая и брошенная рать
Металась по дворам и по задворкам,
А то, что в общем надо выживать,
Я понимала, как они – подкоркой.

Так обрывают нити у живых,
И память остывает еле-еле.
И не было ни добрых и ни злых,
А был последний взмах ночной метели.



МАРТ

Уже не прощаясь, в молчаньи,
На землю присевший снег
Заторопился отчаянно,
В талый пускаясь побег.
Потом по лесам ручьями
Он новые тропы пробьет,
На реках гудит, как пламя,
Мартовский ледоход.
И ускоряя паденье
Всех снежных завалов и глыб,
Восходит дождем весенним
В небе созвездие Рыб.
Под ними летают птицы,
С ними светлее восход,
Веток упругих спицы
Взъерошили небосвод.
Тугие комочки перьев
Бегущей строкой несет.
Поверят. Теперь поверят,
Что все возможно, все…



ЖЕНЩИНА

Вот иду домой и плачу, -
Почему – одна – домой?
Жизнь давно переиначена,
И теперь ты не со мной.

Унесло, покрыло инеем
Темной влагой разных лет,
Все смотрю на жизни линию –
У нее обрыва нет.

Хиромантий утешение,
Гороскопов забытьё…
Но мгновенье за мгновеньем
Утекает жизнь в житьё.

То ли было предназначено,
То ль сложила, не сумев
Ничего понять иначе я,
Ничего не одолев.

По кустам шныряют лешие
Придорожной маятой…
И усталая, нездешняя,
Я одна иду домой.



Серебряный век Коктебеля
 
I.

Железная, мертвая зона
Московских усталых огней,
И нет никакого резона
Томиться и дальше на ней.

Туда, где недуг расстоянья
И пьяную вдребезги ночь
Одной остановкой дыханья
Лишь сутки одни превозмочь.

Там руки раскинул ветер
В тугой киммерийский простор,
Залетной полынью пометив
Окрестность сиреневых гор.

Там ловит судьбу потока
Воздушного – планерист,
Как чайка, взлетев высоко,
И так же срываясь вниз.



Серебряный век Коктебеля
 
II.

На чайкою взлетев высоко,
Несет его поток туда,
Куда восходит одиноко
В небесных сумерках звезда.

И в безнадежности затеи,
По капле обрывая дни,
Вдогонку кинутся за теми,
Чьи тени берегу сродни.

Чьи голоса забрали волны,
Но по ночам еще слышны,
Чьим трепетом деревья полны
И облака опалены.

На чей восход лишь оглянуться,
Ослепнуть, душу извести,
И нет возможности вернуться.
И не под силу прочь уйти.



ЛЕТО В СИМЕИЗЕ

Из зимней беспросветной лени,
Из мутного, как сон, стекла
Вдруг отслоились два мгновенья,
Почти бесплотных два крыла.
«Жива ли я? – Жива, жива…»
И островерхие растенья
Как перья пробует трава,
Вплетая бабочки движенье
В рисунок облаков и птиц,
И в очертанья чьих-то лиц,
Что наклонились над травой.
Огромный воздух голубой
Стал веществом и стал простором,
И птичьим щебетом, и вздором,
И медноликою сосной.
Живое отраженье лета
На влажном движется песке, -
То птичий след оставит где-то
Из ничего возникшим светом –
Смолой на выцветшей доске
Застынет вдруг, живя подробно.
А ливни сумеркам подобны,
И дремлет кошка в холодке.



ДВОРЫ

Куда бы жизнь моя не съехала,
Все будут сумерки мне сниться,
И мама с постаревшей Пьехою,
Любимой с юности певицей.
И первый двор, давно потерянный,
И двор второй, что еле дышит,
И я ступаю неуверенно
По мостовой точно по крыше.
Но память проржавевшим желобом
Подхватит все-таки у края,
А небо смотрит очень холодно,
Как будто бы не узнавая.



РАЗГОВОР

Душа о стекла синие
Все бьется на мороз,
И застывает инеем
Несказанный вопрос.
Неслышимых ответов
Не различаем мы.
И кажется, что лето
Здесь холодней зимы.



ВЕТЕР

Фонарь, мерцая, угасает,
Как будто ветер умирает,
Он не дотянет до утра,
И тьма из всех щелей двора
Вползла, сжав влажные ладони
На каждой в миг поникшей кроне.
И срез луны в зрачке заката
Взлетает на небо покато,
А в лужах светится едва
Себя обретшая трава.
Но свет качнулся, свет вернулся,
И двор ослеп и задохнулся,
И заискрив, взметнулись тени
Лиловым ужасом сирени.
Разрывы туч зияют мраком,
В миг одичавшая собака
Рвет в клочья сумасшедший ветер,
Одна на том и этом свете.



* * *

Снег унылую песню закружит,
И сойдет и настанет весна.
По дворам разбегаются лужи,
И лучи на стекле как блесна.

Ловят взгляды и слепят удачей
Серебром пробудившихся вод,
Обещают, что как-то иначе
В этот раз все на свете пойдет.

А черемухи здесь и сирени
Будут долго и горько вдыхать
С мостовых запах гари весенней
И быстрее сестер отцветать.

С каждым сумраком дни мимолетней,
С каждым годом короче весна…
Обозначив провал подворотни,
Бесприютная всходит луна.



МАЛИНО

Потрескавшийся циферблат
Без стрелок на краю вокзала,
И детства показалось мало,
И поезд двинулся назад,
В сырое лето полустанка,
Где вдоль домов, склоняясь в ряд,
Деревья с обликом подранка,
Собою представляют сад,
Куда войти почти что в омут,
В зеленый, сокрушенный дым,
Не пожелай добра другому,
Когда не сладил со своим.
Трава цепляла мокрым комом,
В замшелом сумраке коры,
Жуков и прочих насекомых
Рождались новые миры.
Деревья ждали, не прощаясь,
Сад по колени в землю врос,
Как будто в семя возвращаясь,
Цветами внутрь, ветвями врозь…
И мы с ним вместе дотерпели,
Продлив друг в друге каждый миг,
Под причитанье старой ели
И яблони распятый крик.



МОСКВА 2006

«Мы дети малых доз,
Мы улицы Москвы
Вливаем как наркоз
В свои ночные вены».
              Автоэпиграф

Жизнь в знобящих сумерках
Приступа ночного,
Все как будто умерли,
Кроме ветра злого.

Скопище предметов,
Сваленных без цели…
Под фонарным светом
Бабочки горели.

Но сильнее пламени
Опасаясь тени,
Этот город каменный
Брошен на колени,

Мостовые Рима
Грезятся едва ли,
И проходят мимо
Рабские сандалии.

Он не ждет пощады,
Как не ждал ответа,
И в объятьях сада
Пропадает лето.



ПТИЦЫ

Только шелест и щебет, не порознь, а вместе,
Не воркующий плач, не скрипучий протест,
А созвучие птиц в этом летнем предместье,
Самом теплом сегодня из всех наших мест.
Где дворы заслонили тяжелые кроны,
Приравняв к облакам тополиную мглу.
Приземлено и суетно кружат вороны,
Обронив по перу, распластав по крылу
В обе стороны света. Навстречу востоку
В черно-влажном зрачке пропадает восход.
А в другом, как бельмо, не ушедший до срока
Отражается лунный мерцающий свод.
И пронзенный насквозь птичий разум оглохнет,
И смятенные крылья коснуться травы,
И роса на стеблях как чернила засохнет,
Не успев дописать предрассветной главы.
Но дыханьем одним подгоняет нас воздух,
Мы идем и летим параллельной дугой,
Сознавая едва, что одни видим звезды,
Что потом все одной прорастаем травой.



ИЮЛЬ

Тяжелую, стылую воду
Загадочной ямы лесной,
Я чувствую как непогоду
В июльский сгустившийся зной.

Хранит прошлогодние листья,
Глубинную схватку корней,
И лес, обнаженный и чистый,
Как в зеркале видится в ней.

Со дня убывания света,
Длиннее которого нет,
Взрываются сумерки лета,
Как хвост улетевших комет.

Еще впереди сенокосы,
И яблочный спас и другой,
Но яростно кормятся осы
Погибшей в пруду стрекозой.

Но жажда, которой не хватит
Тепла, если дни на излет.
И каждый за что-нибудь платит,
Кто после, а кто-то вперед.



УТРЕННИЕ ПТИЦЫ

Завершая круг бесприютных дней,
Веет холодом сумрак из дальних полей,
Где ночная влага как иней густа,
Где легко разбиваться в замерших кустах.

Поднимались птицы со всех сторон,
Темной тучей лесных, догорающих крон,
Был освистан и смят торопливый восход,
Эти крылья, чтоб вычеркнуть весь горизонт,

Нарезая круги и светлея пером,
Выводить из тумана продрогший паром,
Долго гукать в прибрежных кустах-камышах,
Там, где берег лишь взлет, там, где небо – лишь взмах.



НА ДАЧЕ

Вечерняя слабость плывет между строк,
И строки больнее жалят,
Но эти стихи еще не урок,
А повод к бессонной печали.

Гамак паутинную колыбель
Меж старых стволов развесит,
Уже не июль, но еще не апрель,
И лета на целый месяц.

Плывет волейбольная тишина
Поляны лесной, где с краю
Поверженный мяч и деревьев стена
Возле костра замирают.

Дразнящий воздух запретных тем,
Взрослеют подростков лица,
День равного света проходит затем,
Чтоб сумеркам дольше длиться.

И властная времени глубина,
И пауз высокая сила,
И дети, к которым пришла весна,
А осень не приходила…



ОТРАЖЕНИЕ

Тогда я отражаюсь, если ты
Захочешь видеть, узнавать и длиться,
Там где мы только повод повториться,
Не сознавая больше пустоты
Присутствия и обретать черты
Каких угодно выбранных предметов,
Сиреней у дороги, если лето,
Спокойствия и сумерек зимы
В овале снега. Это там, где мы
Бесцветней радуги, чтоб зажигать желанья,
Смертельной жизни, если нет названья.
Поторопись, чтоб не терять следы,
По ним мы собирались путь наметить,
Чтоб возвратиться, следует ответить
Кому-нибудь. Похожее на дым,
Стирает облако небесную шпаргалку,
И не себя, а отражений жалко,
Хоть каждый все-таки здесь был неповторим.



ИЛЬИН ДЕНЬ

Тихо вокруг и поздно…
До темноты не успеть,
Август роняет звезды,
Чтобы подольше гореть.
Ночи длиннее имя,
Нынче на два часа,
А облака черное вымя
Втянуло в себя небеса.
Падают в тень стрекозы,
Ветер гуляет в тени,
Но стороною грозы
Обходят и ночи и дни.
Земных сиротств постигая
Тайны, умолкнет пророк.
И первая птичья стая
Готовится на Восток.



СЕГОДНЯ

И пора наступает чудовищам
Появиться из Дантова ада,
И уже не поймешь: в жилах кровь еще
Иль с кипящей смолою нет слада?

Все сжигает внутри и беснуется
И с протянутых каплет ладоней.
Воспаленное небо нахмурится
И прохладную влагу уронит.

И листва встрепенется встревожено,
И зелеными каплями брызнет,
И прокатится дрожь до подножия
Этой маленькой сумрачной жизни.

Над ослепшей, продрогшей судьбою,
По соломам и крышам железным,
Точно шрамы небесного боя
Исцеляющих молний надрезы.



ДЕЛЬТАПЛАН

А. Ефимову

В плане полетов - дельта,
Моря и влажных скал.
Рваных потоков хмель там
Над головой витал.

Где горизонт поднимет
В воздух, тянуть устав,
Вдоль от волны к вершине
Неба пустой рукав.

Как на картинке детской
В крылатом почти челноке,
Чтоб никуда не деться,
Пристегнут рука к руке.

Маленький экипажик
Точкой земных начал,
Не понимая даже,
Небо к себе приручал.

Чтоб, одолев посадку,
В тугом коридоре помех,
Покачиваясь, украдкой,
Долго смотреть наверх.



* * *

Увидеть все, чем засветло живу,
Упершись в локти и сведя ладони.
И мир внутри, совсем не наяву,
Тихонечко и жалобно застонет.

Как будто потерявшийся щенок,
Доверчиво не склонный к укоризне,
Он может то, чего никто не смог,
Он был всегда и он умнее жизни.

И влажный взгляд, и марево любви,
И свет, и сумерки – в один поток сольются,
Он весь во всем. И только позови…
И главное сейчас не отвернуться.



ОКТЯБРЬ

Листьев потравленной медью
Край бездорожья блестит.
Лес так растерянно бледен,
Все порывался цвести.
Где безнадежнее ивы
Берег тоскливый и склон.
Под пересвист торопливый
Дернется стылый вагон.
И поползет за составом
Ближних полей белизна,
Холод и слева, и справа,
Через полгода весна.
Помнили мерзлые чащи,
Пряча примолкших ворон,
Помнил и сумрак дрожащий,
И опустевший перрон,
И придержавший нам двери
Местный похмельный дедок
Тоже был в чем-то уверен,
Часто крестясь на Восток.



АННА

Нетерпимая, неземная,
Слов ясней, неразменней меди,
Полуцарствуя, полуиграя,
То ли женщина, то ли ведьма.

Модильянивский абрис рассвета,
И увитый плющом холодок…
Слишком долгою жизнью поэта
Сокрушительней каждый виток.

Двух морей отзвеневшие склянки,
Пустота разоренных зеркал…
В петербуржской заезжей беглянке
Город память свою прописал.



НОЧНАЯ БАБОЧКА

«Подними меня повыше, подними,
Не пускай туда, где желтые огни
Зазывают под стекло, чтобы сгореть
Подними меня, так легче умереть».

………………………………………..

Шорохом крыльев, похмельем ночным
Манит фонарный устойчивый дым.
Бабочка бьется полету назло
Крыльев оплавленных – не повезло.
Падает горсткой сгоревшая плоть,
Так ей ссудил милосердный господь,
Времени нету отсчета, когда
Лишь до утра доживает звезда,
Лишь до звезды догорает закат,
И никогда не вернуться назад,
И не к чему пробиваться вперед.
Сколько отмерено, столько живет,
Всяк кому жить суждено на миру,
Разною мерой. К утру так к утру.
Из поднебесной прорехи рассвет
Падал за теми, кого уже нет,
Бабочки нет, и цветка, и листа…
И на мгновенье длинней пустота.



ОСЕНЬ

Я становлюсь все холодней,
Все ощутимей знак прощанья,
И череде ушедших дней
И приходящих – нет названья.
Вороньей стаей по пятам
Они летят под птичьи бредни,
Не рассветает по утрам
И каждый встречный как последний
Гость, задержавшийся, один,
Всегда один, на всю округу,
И вдовьи сумерки рябин
Ревниво тянутся друг к другу.
Роняют молча, до корней,
Крылатой трапезы объедки,
Кровоточащих ягод ветки
На сером кажутся больней.
Клянет соседка холода,
И жизнь без радости и лада.
А сверху кружится звезда,
Которой ничего не надо.



ЧЕРЕМУХА

Там, куда падал бессильный закат,
С линии ломаной крыши,
Запах луны принесли облака
И опускаются ниже.
Мимо черемух, чья душная тень
Вся пропиталась дурманом,
Кружится ночь, кружится день
И осыпается рано.
Веток поломанных тесен кувшин,
Рвется и влагу вдыхает,
Белый по комнате плавает дым.
Кажется – будто светает.
Скоро укроет белесый туман
Нижних окраин приметы…
Люди и звери так сходят с ума.
Так начинается лето.



НОЧЬЮ

Тебе не придется врать,
Тебе не придется думать,
А просто давай запивать
Сумрак вином угрюмым.
А молча давай жалеть
Время, гулявшее где-то,
Чтобы пересидеть
Жизнь свою до рассвета.



ТЫ и Я

Туманный сумрак, зыбкий край,
И тишина дворов и улиц,
Там, где фонарный светит рай,
И мы с тобой сюда вернулись.
Вернулись, чтобы разойтись
По двум окраинам на сутки.
Я уезжаю. Ты не злись,
Такая, видишь, Кама-Сутра,
Такое вышло бытие,
Две кухни, время по минутам,
И утро есть твое, мое,
И общего не будет утра.
А будет скроенных часов
Случайно вырванная кража,
И никаких не хватит слов,
Молчания не хватит даже,
Чтоб объяснить зачем, к чему,
И стоит ли вообще так рваться,
Чтоб, уезжая к одному,
Совсем к другому возвращаться.



* * *

Простое качество простора
Быть всюду и не быть ни с кем.
Январских слов поспешным вздором
Его не обуздать, затем
Унылый круг местоимений
Сомкнуть, чтоб обозначить где
Одной на всех довольно тени
И безутешно плыть звезде.
Слабея среди зимней стужи,
Равнины горестный урок,
Когда и воздуха не нужен
Почти спасительный глоток,
Но вырваться за птичьим ветром,
Всего-то выше на версту,
Чтоб вдоволь надышаться светом,
Как дерево, подняв листву,
Пройти путем чужих селений,
В чужую речь повергнуть слух,
Чужих богов благославенья,
Не сторониться. Юный дух
И всякой малости приметы
Откликнутся, едва задень…
И шел от сотворенья света
Еще один бескрайний день.



* * *

Вот бы жизнь простоять у колодца,
Улыбаться, слов не различая,
И смотреть, как вниз ведро сорвется,
Боязливо, наклонясь у края.
Воду разносить цветам и травам,
Зачерпнув в трепещущей горсти,
Эту серебристую забаву,
Будто птицу в небо отпустить.
И блаженной дурой деревенской
Дождь ловить и собирать в платок,
С неосознанной тоскою женской
Прижимая мокрый узелок.
Обо всех погоревать на память,
Дождь прошел, и некуда спешить…
Эту жизнь, конечно, не исправить,
А другой, конечно, не сложить.



* * *

Свет без тепла – это зимняя данность.
Ветер и тени. И хлопьев заплатки.
Вдоль тротуара дыханий туманность, -
Беглых скольжений привычны повадки.
В теме зимы не угнаться за всеми
Слишком коротким разбегом лучей,
Темное время, светлое время,
И промежуток, наверное, ничей.
Что в нем скопилось, и, что отзовется
Медленным паром, замерзшим у губ,
Льдистая влага по капле крадется
И не вернется, застыв на снегу.
Как, не замерзнув, со всем распрощаться,
Или со всеми, иль только с тобой?
Что тебе стоило чуть задержаться?
Но промежуток короткий такой!
Теплое время. Холодное время…
Боже, как плотно легли облака,
Снова ошибка, и снова не в теме,
Той, что любовью зовется пока.



* * *

Птичий крестик на песке,
Птичьи сумерки на небе.
Всем снующим налегке,
Помышляющим о хлебе -
Бог не фраер, бог – он бог,
Подавать никто не хочет.
Луч стремительный рассек
Ствол осины – в небе прочерк
Ветки, воробьиный пыл
Клейкой зеленью щебечет,
Закружился, снова взмыл,
Наигрался в чет и нечет,
В свет и нечисть. Масти в цвет
Козырные дни апреля,
Каждый прожитый – билет
В лотерею – к Лорелее
Сверху вымыто окно,
Где беспамятство подхватишь.
Все мгновение одно
В форточке, раскрытой настежь.



* * *

Воздух светился и оживая,
                Плыл между крон
И опускался на крыши, сгоняя
                Вздорных ворон,
Делая легче походку и взгляды,
                Птичьим пером
Разрисовал ближних улиц фасады,
                Каждым окном
Высмотрел небо. И задышало,
                И понеслось.
Капало, падало и ворковало
                Вдоль и насквозь.
Вдоль тротуаров и линий трамвая,
                В щебет и гам.
Веток набухших черная стая
                По сторонам.
И как попало по переулкам
                Кружится путь,
Чтоб в ожидании сумерек гулком
                Вновь утонуть.
Чтоб пропадать, как всегда пропадала,
                Чтоб не одной…
Жизни оставшейся кажется мало
                Каждой весной.



ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

Месяц май – развеселый месяц,
Только мне не хватило тепла,
Путь рождения был не весел,
Двор сиренями занавесив,
Даже улица не ждала.
Без фамилии – дедов росчерк,
И всегда только мама одна,
И под знаком ее одиночеств
Подрастала моя вина.
И пустой графы не заполнить
Из недетской моей маяты,
Только зеркало, чтоб запомнить
Неоформленные черты.
А потом на портрете – мальчик
Итальянский с моим лицом,
Поняла вдруг, что мир обманчив, -
Жизнь случается без отцов.
Век – пятнадцатый, фон – Тоскана,
Я туда возвращалась бродить,
Вспоминая, чего же искала,
Вряд ли думая находить.
Близь Перуджи все это было,
Сквозь бескрайние сотни лет,
Пробивались мы с ним, чтоб хватило,
Сил еще на один сюжет.



ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

Месяц май – развеселый месяц,
Только мне не хватило тепла,
Путь рождения был не весел,
Двор сиренями занавесив,
Даже улица не ждала.
Без фамилии – дедов росчерк,
И всегда только мама одна,
И под знаком ее одиночеств
Подрастала моя вина.
И пустой графы не заполнить
И недетской моей маяты,
Только зеркало, чтобы запомнить
Несложившиеся черты.
А потом на портрете – мальчик
Итальянский с моим лицом,
Поняла вдруг, что мир обманчив, -
Жизнь случается без отцов.
Век – пятнадцатый, фон – Тоскана,
Я туда возвращалась бродить,
Вспоминая, чего же искала,
Вряд ли думая находить.
Близь Перуджи все это было,
Сквозь бескрайние сотни лет,
Пробивались мы с ним, чтоб хватило,
Сил еще на один сюжет.



* * *

Вот створ калитки, край скамьи,
И сад, он полон сил и блеска,
А там вечерние огни,
Сухие вздохи перелеска.
Все длилось сотни лет подряд
И за день длиться перестало.
Березы с липами стоят
Теперь, как беженки с вокзала.
Лучи ломая, жжет закат
За актом акт судьбу к финалу,
Но зрителей последний ряд
Свистит и требует: «Сначала!»
Чтоб полусумрак, полусвет
На фоне поля и колодца
Продлились. Или даже нет,
Чтоб просто знать, что все вернется.
О как же медленно тепло
К ладоням и стволам струится,
И то, что сказано – прошло,
Лишь, что не названо – случится.



* * *

Там лесная дальняя поляна,
Где давно уже не рассветает.
Снег в прорехе мутного экрана
Кинопленкой порванной мелькает.
Отмотай назад – наступит осень,
Чуть вперед – и пробивает зиму
Блеск бесчисленных фонтанов Рима –
Культовый сценарий с цифрой «восемь»,
Даже больше – «восемь с половиной».
И герой был нежен, но потаскан,
Флирт в бокале становится паром,
А хотелось петь на итальянском,
И небрежно обнимать гитару
В промежутках вечного обмана,
С ним и сумерки теперь уже не спорят…
В доме отдыха, у края той поляны,
В самом, самом Средиземном море.



* * *

Капель грохочет по железу,
Железо с солнцем наравне
Роняет огненные жезлы
На разом потемневший снег.

Оцепеневшие рассветы
Придут, на сумерки отстав,
Кириллицей вписав заветы
Вдоль перекладины креста,
От поданных пустынь и ветра
По праву света и родства.

Папирусами водной глади
Мерцает обращенный Нил,
Как будто клинописи ради
Он всех царей похоронил,

Сомкнув жестокие объятья
Несоразмерных пирамид
И отраженным светом платит
За мир, который не забыт.

Пескам за давнюю подсказку
Оставил храмы и холмы…
И всюду золотые маски
Улыбок, отнятых у тьмы.



ПАРОХОДИК

Холода, весенние накаты,
Боже, как нетерпеливы даты
Крутятся, что счетчик у такси,
Ну хоть на денек притормози.
Вот идет трамвайный пароход
Он смешной, он на борт нас возьмет,
Чтобы целоваться на ветру,
Чтобы жизнь причалила к утру.
Пьем вино и берега туман
Заполняет тоненький стакан.
Палуба качается как сон
И не важно – кто в тебя влюблен,
Смотрит пусть и говорит слова.
С двух сторон качается Москва,
Пахнет тиной, зябко и темно.
Скоро мы причалим все равно,
И ничем закончится маршрут
От прогулки несколько минут
Чтобы улыбнуться на бегу
И сказать: Я больше не могу
Видеть эти тени над затонами,
Среди них отставшую – свою,
Время догонять в себя влюбленное
И остановиться на краю.



* * *

Александру Климову-Южину

Пасека тебя как пасынка
В зиму вытеснила прочь,
Золотая с медом мазанка
В снежную приснится ночь,
В холод ожиданье спорится,
Только память все метет,
Ходят дружно за околицу
По привычке пес и кот.
В городе осев потерянно,
В побелевшее стекло
Все смотреть, как дышит дерево,
Как повисли тяжело
Облака над ним. И нервное
Время торопить вперед,
Чтоб, когда наступит первое,
Повторился старый год.
Ну а нового не надо ведь?
Вдоль Чернавы лунный сход,
Порадеть ей, чтоб порадовать
Жизнь на сумерки вперед.
Над прудами небо застится,
Значит, скоро ледоход…
Кот хитрющий к дому ластится,
Пес дорогу стережет.



* * *

Я хочу побыть одна
Там, где улица видна
У двора ли, у окна –
Я хочу побыть одна,
И уйти, пути не помня,
Сквозь промокший месяц март.
Понимая, этот дом мне
Тоже, кажется, не рад.
С самым малым разуменьем
Неопознанных миров,
К церкви, чтоб просить прощенья,
Для себя разумных слов,
Что безгласна точно камень,
Верю слепо, будто зверь,
Что мечусь между флажками
Обозначенных потерь.
Все-таки пройду дорогу,
Стану жалобно кивать,
Потому что перед богом
Можно просто постоять.



* * *

Большая красная машина
Куда-то едет на пожар,
Из подворотни тянет дымом,
Машина проезжает мимо,
В другой назначенный кошмар.
Сверкает синими огнями
И небо отражает хром,
Она уже сама как пламя,
Она красивей всех кругом.
И за собой, как спутник, манит
В пространстве околоземном,
Из подворотни снова тянет
Уже не дымом, а дерьмом.
А в ней пожарный как пришелец,
Так отрешенно правит прочь,
Он сам почти что погорелец,
Сумевший это превозмочь.
В районе нашем подворотен
И пепелищ уже не счесть.
Машина ездит по работе,
И просто потому, что есть.



ЧЕХИЯ

Сквозной туман тоннеля на границе,
Вдоль берега Лабэ, а дальше – Эльбы,
И веток потемневшие ресницы
Отяжелели, точно в небе хмель был
Разлит. Им облака уже лучатся,
Славянской частью вод река играет,
А птица над рекой устав качаться,
Ни неба, ни страны не выбирает.
Мир каждой малостью в живой рождаясь дали,
Тропою муравьиной, ближним светом, …
Живет себе, не ведая об этом,
Как ни делили б, как ни называли.



ОСЕНЬ

А дальше только тьма и окрик,
И редкий отклик за стеной,
Деревья в потускневшей охре
Плывут по небу стороной,
И осень как простая баба,
Так долго крестится им вслед,
Их уберечь она могла бы,
Когда б не оскудевший свет,
Не эта глушь, не это поле,
Пустой и стылый горизонт…
Вздохнув, всплакнет о бабьей доле,
И тяжко спину разогнет…



* * *

Поверь, твои объятья и обеты
Мне не нужны для жизни и судьбы,
Но исчезаешь, и звоню я – «Где ты?» -
Тебе, которого мне не хватало бы
Для оправданья всех своих присутствий,
Для толкованья всех весенних снов,
Рассвета, что всегда встает так густо
И розово. И ко всему готов.
Короче, чтоб земною стала вещью,
А женщиной, конечно, неземной,
Чтоб суть свою увидеть человечью
Побудь со мной. Еще, побудь со мной.



* * *

Птичий причал, гомон и грай,
Промельки света и заводи,
С краю стоял старый сарай,
Полный поленьями загодя.
Ими топить избы зимой,
Им ли сжигать мои сумерки?
Мне ли ходить той стороной,
Той, где не все еще умерли?
Стонет косой пир-сенокос,
Пчелы снуют клевером,
Где васильками ветер зарос,
Тучи торопятся к Северу.
Возле колодца зеленая муть
Свет заслонила обманчиво,
То ли испить, то ли уснуть?..
День как-то надо заканчивать.
Месяц взойдет, звезды начнут
По небу чистому маяться –
Там косари песни поют,
Там и дорога кончается.



* * *

Длинные тени путь перекрыли
И тормозит электричка,
Молча войдем. От любви, от тоски ли
День окликает по-птичьи.

Дачный поселок – там лето в разгаре,
Станем смотреть на дорогу
Перед грозою, наверное, парит
Я отвернулась – «Не трогай».

Там волейбол, там река и закаты,
Пес наш немыслимой масти…
В тамбуре кто-то прокуренным матом
Вслух размышляет о счастье.

Ближе к концу где-то возле вокзала
Ласточек низкая стая…
Морщишься – «Не начинай все сначала…»
Что же. Не начинаю.



* * *

Вот наконец тот самый дождь прошел,
На третий год. Он долго собирался.
Все отлегло, все будет хорошо,
Не надо повторять – ты зря старался.
А прежде я, наперекор судьбе,
Рвалась ожесточенно, кровь гудела,
Когда я вспоминала о тебе,
И вспоминать об этом не хотела.
И телефона номер как оса
Крутился в памяти и жалил непрестанно,
Я различать устала голоса,
Я даже понимать их перестала.
Идти ко дну, не узнавать весну
И выплывать – невелика затея.
Я научилась понимать вину,
Вот вспоминать – я больше не умею.



* * *

Такой неотвратимый, жесткий шанс
Дается мне, что руки холодеют,
Зачем небесный выверен баланс,
Чего еще понять я не умею?
И шаг за шагом вязкое житье
Зеленой ряской плещется у края,
Прими непонимание мое,
И даже то, чего сама не знаю.
Когда в толпе тягучий липнет страх,
Бегу к стволам, не ведая причины –
Я, может, дерево в твоих лесах,
Любое, господи, но не осина.
Врастая в почву, обрасти корой,
И обреченный дух и бег стреножив,
Ждать топора, чтоб становясь золой,
Подумать вдруг – И в этом мы похожи!



* * *

Свободную любовь к себе
Как уходящую натуру
Не догонял, крича – «Забей
На эту Родину, придурок!
На эту женщину забей,
Дал послужить себе – довольно»,
Полно на улицах людей
И второй раз уже не больно.
Летел раскрашенным свинцом,
Но падал на столицу ближе.
Когда шептал к лицу лицом
Слова о Мюнхене с Парижем.
Но время, сделав малый крюк
С улыбкою первопрестольной,
Вернуло подданных на круг
И как-то очень добровольно.
И в ту же точку, что вчера,
Не молодым, а молодящим,
Не получается с утра
И даже к вечеру – не чаще.
Трезветь рассудком, поскользив
На белом кафеле Европы…
Один навязчивый мотив –
Ни так уж это было, чтобы
Пальбы хватило до конца,
А жизни целой на разборку…
Любой окраинный пацан
Сегодня может до Нью-Йорка.



* * *

Дощатый забор весь почти перелатанный,
На крыше грохочущий лист жестяной,
И небо с восходами или закатами,
Как будто калитка закрылась за мной.
Нелепый подросток, а улица длится,
Мне столько, наверное, уже не прожить,
Но сколько я есть, столько будут мне снится
Зеленые сосны у синей межи.
С собой не позвав, вся ватага умчится
В проселочный полдень. Вот старый чердак,
И девочка снова над книгой склонится,
Сама и не зная, что счастлива так.



МОСКВА

Метель меняется местами
Со всем, что есть. Ей город снится.
Когда к утру его не станет,
Как ослепленная волчица,
Закружит, стен не узнавая
Под дулом черной подворотни
Ее оставившая стая
Уйдет. И ляжет снег сегодня.
А место жизни – старый «Сокол».
Забыть и сумерек не хватит,
Я здесь росла и было столько
Тетрадей, слез, косичек, платьев…
Пронзенный копьями строений,
Великомученик Георгий
Поник поверженною тенью
Москвы, и дух их полон скорби,
Чтобы в плену своей неволи,
Когортой нищих оккупантов
Расслышать, как тоскою болен
Рассветный бой твоих курантов,
«Москва!
                Как много…»



АРХАНГЕЛЬСКОЕ

Чьи-то тени мелькают в ограде,
Пар дыханий и будто зрачок…
Это дождь, перестань бога ради,
Да в траве заплутавший сверчок.
В паутины забытого сада
Не хватало еще угодить,
Перестань, моя радость, не надо
Слишком часто сюда приходить,
Слишком долго смотреть на портреты
Все опасней и в солнечный день,
Души тянутся к жизни и свету,
Посмотри, как раздвоена тень.
Эти лица и эти картины…
Слишком многое с ними срослось.
Из прибрежной, бугрящейся тины
Выползают личинки стрекоз.
Как ушедшее нетерпеливо,
Как шуршит помертвевший песок…
Но все так же созревшие сливы
Мерно падают в зелень осок.



* * *

Как быстро сплетаются нити
В один торопливый узор,
А может быть нам отпустить их?
В избе, что ни угол, то сор…
Изба – это дача чужая,
И коврик ручной на стене,
Избушка на нем ледяная
Стоит с лубяной наравне,
Пронзительной памятью детства
Обидный подступит обман,
И вновь никуда мне не деться,
Дом в доме, в тумане туман.
По запаху ходит, по следу,
Петляет меж звуков и тем…
«Уеду», – шепчу я. – «Уеду».
«Куда?» - удивился. – «Зачем?»
Затем, что не знаю свободы,
И нет промежутка ни дня,
И мама все долгие годы
Одна. И рожает меня.
И близкие сумерки сада
Зовут сквозь закрытую дверь,
Но я остаюсь, раз так надо.
Я взрослою стала теперь.



* * *

Чуткая чушь ветру сродни,
Всюду здесь глушь, кочки да пни.
Рядом стоят, песни орут,
Вместо оград с ряскою пруд.
Только коровий осмысленный взгляд
Полон любовью, да птицы галдят,
Скачут по стрехам и по кустам,
Вот бы уехать в эти места.
Луг за погостом, поле да гладь…
Жить – это просто. Как умирать.



* * *

Всюду здесь глушь, бродят огни,
В проблесках луж – кочки да пни.
Рядом стоят, песни орут,
Вместо оград с ряскою пруд.
Только коровий осмысленный взгляд
Полон любовью, да птицы галдят,
Скачут по стрехам и по кустам,
Вот бы уехать в эти места.
Луг за погостом, поле да гладь…
Жить – это просто. Как умирать.



* * *

Московское лето, где четвертью века
Себя отодвинув в другую страну,
Смешным медвежонком далекое эхо
Античных затей зацепило струну.

От площади Красной – Красной поляне,
От лета к зиме тяготеет простор.
Путем аргонавтов к Олимпу протянет
Негаснущий факел божественный спор.

Какою вершиной поделятся боги?
Чей ветер быстрее свистел за спиной?
Быть первым и лучшим среди тех немногих,
Чей строй разомкнулся лишь перед тобой!

Оракулы времени ход напророчат,
Знаком им событий невидимый строй…
Ждет город у моря с названием Сочи,
Омытый с Элладой одною волной!



* * *

Улетающий змей бумажный,
На чужом берегу костер,
Запах сумерек дымно-влажный
Да в черемухах косогор. –
Затянуло воронкой жажды
В обескровленный третий Рим,
Мало в нем родиться однажды –
Надо жить и погибнуть с ним,
Каждой птицею в каждой кроне,
Псом бездомным на мостовой,
В проходящей насквозь колонне
Дай мне силы остаться живой,
Хоть рекой, что в силки угодила,
На Неглинной дождливая взвесь, -
Всем, кого так нескладно любила,
Всем, кого ненавидела здесь, -
Я еще не умею прощаться,
И едва научилась прощать…
Пусть хоть веткой, чтоб ниже склоняться,
Просто словом, чтоб дольше звучать.



* * *

Еще одним витком разлуки,
Столкнувшись как-то в переходе,
Дыханье превращая в звуки,
Спросить о жизни и погоде.
Толпа двоилась, обтекая, -
«Женился. С этим все как надо».
А рядом женщина другая,
Стоит и не отводит взгляда.
Как будто бы сама с собою,
Я улыбаюсь, глядя мимо,
На миг став женщиной тою,
Любимой рядом с нелюбимой.
И потерять лицо рискуя, - …»
«Прости, мне нужно торопиться…»
И снова в прошлое лечу я
И не могу остановиться.
В троллейбус первого маршрута,
Не помня времени и суток,
Вхожу, и будто бы нас двое…,
И провода над головою
Двух жизней равный промежуток
Замкнули вольтовой дугою,
А искры сыпятся неистово,
И я в окно смотрю все пристальней,
Как лужи на асфальте пенятся,
И повторяю: - «Все изменится».



* * *

Ведь надо ж было мне дожить до дня,
(А верилось и думалось другое),
Когда шаги как будто западня,
И даже тени не дают покоя.
Когда  мешает все и больно режет свет,
Чужих не нужно, близких – невозможно,
Признать, любить, терпеть и столько лет
Не знать об этом – вот что так тревожно.
С размаху утро бьет, и дернулась гортань,
И даже словом, звуком не ответить,
Но я сквозь зубы говорю – «Отстань, -
Я не люблю, когда бывают дети».
Так притворяться стоило всерьез,
Теперь за это день пришедший платит…
Какие слезы, - я не знаю слез,
Долги какие? Их на всех не хватит.
Когда бы знать, что все у всех внутри,
Различно так и требует разлада,
Себя в себе, собою повтори
И большего, наверное, не надо.
Пора спешить, пора наметить ход,
Который лишь один себя не тратит,
Попасть в судьбу, а не наоборот,
Всех полюбить и разлюбить. И хватит.
Пора, пропахнув свежею землей,
Все отложить до следующего раза.
Побыть дай веткой, снегом, колеей.
О боже мой, не откликайся сразу.



ХОДЫНКА

Рыжие комья глины
В каменных стынут объятьях.
С неба одной половины
Капает дождь на платье.
Кусты как босые дети,
Дрожат среди ям и рытвин,
Сутки одни на свете
Всего оставалось жить им.
Все это звалось погостом
Или жилым кварталом.
Земли поминальный остров
Краны пронзали жалом.
С землею прощались птицы,
В дома поселялись люди,
И дождь размывал их лица
И серые пятна буден.
Тугие ростки растений
Цеплялись за воздух ветки,
И их скрещенные тени
Напоминали клетки.
А дождь точно шмель тревожный
Гудел в немой укоризне,
И было совсем невозможно
Справляться с собой и жизнью.



* * *

Ярок, темен – все же свет,
Там, где свет – всегда дорога.
Лишних вроде бы и нет,
С этим здесь обычно строго.
Рассчитайся на весь счет
И ступай себе – приблуда,
Время быстрое течет
В никуда и ниоткуда.
Улыбнуться места для, -
«Ну зачем опять дорога…»
До последнего рубля
Поживи еще немного.
Мира легкая цена
Воробьиным пахнет хлебом,
Речка движется без дна,
Воздух кружится под небом
Вот зерна живой росток
Капли как котенок лижет,
Походить еще чуток
Да прилечь к нему поближе.
А пройдут, воскликнут: - «Ах!
Что там за травой густою?»
Не рассмотрят впопыхах,
Поспешат тропой кривою.
В черном кружеве ворон
Тучи проплывают мимо…
Так живет со всех сторон,
«Край родной на век любимый».



* * *

На моем языке – осень,
На твоем звучит – непогода,
Ветер сумерки мои сносит,
А твои прибивает у брода.
И купаться мы пойдем ночью,
Хоть друг друга нам понять сложно,
Просто к берегу выйдем молча,
Просто молча одежду сложим.
А я плавать совсем не умею,
Но зато умею погружаться,
В эту осень я тобой болею,
Только если захочешь остаться, -
Этот дом слишком многих помнит,
Задохнуться в нем можно будет,
Здесь и не было столько комнат,
Где когда-то не жили люди.
Тени знают – легка дорога,
Каждый год она все короче…
Ты меня сейчас лучше не трогай.
Очень холодно. Просто очень.



* * *

И воздух подсветкой над травами стелется,
И неба качается абажур,
Корова боком трется о деревце
И много других в пространстве фигур,
И каждый занятье себе понятное
Выбрал и делает не спеша,
А линия света, уже предзакатная,
Все отступает за шагом шаг.
Кольцо разорвав, придорожный ветер
Куда-то в поле укажет путь,
И хочется так влюбиться на свете,
Что вряд ли отыщется кто-нибудь,
Чтоб заменить эти сумерки летние,
Запах черемухи над лебедой,
Чтобы прожить как минуту последнюю
Жизнь и единственной, и молодой.



ДЕРЕВЬЯ

Когда я касаюсь губами
Шершавой коры стволов,
Во мне занимается пламя,
Нестойкое, легкое пламя
Апрельских летучих слов.
Ах, как мне понять эти ветки,
Как могут они, нагие,
Все долгие зимние ветры
В единый костер собрать?
И как мне раздвинуть корни,
Чтоб стойкие соки земные
Всех веток тугих проворней
Холодной водой запивать?
Зачем они так упорно
Стоят и не ждут пощады?
Я этого тоже не знаю,
Зачем так стоять и жить?
Как будто бы кадр повторный,
Осенние листопады
В оранжевый запах лета
Умеют себя вместить.
Не дерево я такое,
То, с чем не срослись мы корою,
Чьей кроною воздух заряжен,
Безропотно естество,
И мне еще жизнь бродяжить,
С которой быть может не слажу,
А вот все стою и глажу
Руками терпенье его.



* * *

Клуб Чкалова где-то близь улицы Правды,
Всех елок моих новогодний приют,
Да в гости к сестре, где не очень мне рады,
Но спросят о маме и чаю нальют.
К столу пододвинувшись с самого краю,
С подарком бумажным тоскливо прижмусь,
Какой половиною крови не знаю,
Но в эту семью я никак не гожусь.
Другая здесь жизнь и другая здесь память, -
Как будто бы праздник налаженный быт,
И знать им зачем, как бывает там с нами,
О чем эта девочка рядом молчит.
Когда все смешав, повзрослевшие годы
Забросят десантом в другую страну,
Лишь улицу Правды минуют невзгоды.
Она ведь одна. Я и помню одну.
Нет клуба, сестры, а вот Чкалов летает,
Навеки уйдя в свой последний вираж.
Земля никогда никого не теряет,
Меняется время и экипаж.



* * *

Тимуру Ведерникову

Когда от слабости немея,
С трудом я поднимаю руку,
И по-другому не умея,
Машу чужому будто другу.
И не желая приближенья,
Жалею, что проходит мимо…
Мое неловкое движенье
Бесцельно и неизлечимо.
Вино в бокале отодвинет,
Пусть ненадолго, путь к порогу,
Где ничего меня не минет,
Я просто пережду немного.
В вечернем, южном ресторане,
Где быть, не быть – мне все едино…
Но музыкант на заднем плане
Играет так непобедимо.
И что-то происходит в звуке,
Само с собой, само со мною,
Что воздух, сделавшись упругим,
Накрыл такою тишиною.
Я больше не ищу предлога
Для ожиданья и покоя,
Я просто посижу немного,
На все за все махнув рукою.

Коктебель, сентябрь 2007 г.



КОКТЕБЕЛЬ

Устойчивое столпотворенье
На набережной покатой
В серых складках гор
Окрестность меняет
Себя и всех вместе,
Не видящих, но входящих
В этот замкнутый берег
Звучащей гальки.
Ах, как праздно и сладко
Сочатся сливы
На хозяйском столе.



* * *

Хмурится небо над Истрою,
Всякому берег – полынь.
Видишь, большое и чистое
Нас миновало. Остынь.
В малом ведь легче чуть бережней
Быть и друг друга согреть…
Знаю, что больше не веришь мне,
Что же об этом жалеть?
Перебираю по памяти
Жизни минувшую треть,
Руки друг другом не заняты,
Многое можно успеть.
Можно успеть не обманывать,
В ночь возвращаясь домой, -
Не получается заново
Бегать в любовь стороной.
Выпьешь чего-то там, крадучись,
Ляжешь затылком к стене…
Как же легко быть загадочным
И улыбаться во сне.



САНКИ

Белый склон, черный след, давний вечер,
С горки медленно санки ползут,
А на них неживой человечек,
Это я, оглянитесь – я тут.
Подтолкнули, легко отпустили
И оставили снизу стоять.
Рукавички от снега застыли.
Я молчу. Я умею молчать.
Этот сон будет долго мне сниться,
Перед тем как болеть, без конца,
И опять индевеют ресницы,
Ни дыхания нет, ни лица.
В той фигурке, потерянной, темной
Умещаюсь. И время не в счет…
Я себя по-другому не помню.
Снег идет.
                      Снег идет.



* * *

Две окаменелости природы,
Два болида под кривой сосною,
Третьи сутки пенье горловое
Длится в ожидании непогоды.
Жабьи спинки покрывает хвоя,
Рыжий месяц взял и подобрал,
И понес куда-то за Урал,
Чтоб успеть к японскому рассвету…
Там всегда столетие другое
И не совпадаем мы никак.
Над помойкой выросший ивняк
Машет покалеченной рукою.
Крышки, банки и наивный ельник
По пригорку припустился вскачь,
Где был прошлым летом, в понедельник,
Навсегда потерян синий мяч.
Мошкары свеченье серебристо,
Радугой расцветшая канистра,
В лужу погруженная звезда…
Думать ли о том, какие дали
Нас с тобой в потемках не застали
Или не проснуться никогда?
Чтоб не понимать конца-начала…
Чтоб не видеть, что с тобою стало,
Маленькая роща у пруда.



ЖЕЛУДЬ

Запахло осиной. В сырой горизонт
Как будто щенки, облака убегают,
И быстрое небо по следу плывет,
И листья, сбиваясь, считает.

А их уже столько успело пропасть
И так заголились уставшие кроны,
Что кажется осень уже не напасть,
А отдых меж белым и буйно зеленым.

Упавшие стебли последних цветов,
Отчаянно желтых, отчаянно алых…
Но больше не вьется над ними никто
И маленькое не готовит жало.

Где лес от себя отпускает туман,
И рыжая хвоя, смешавшись, с ним тлеет,
Я желудь последний прячу в карман,
Чтоб стало хоть желудю чуть теплее.



НОВЫЙ ГОД

Здесь запах хвои декабрю угоден
Столов накрытых прихотлив уют,
А к не накрытым Новый год не ходит,
За ними люди просто так живут.

Всё просидят, не ко двору с пальбою
И пьяной радостью, которой страшен вид,
Им ангел с позолоченной трубою
Безвременье с рассветом протрубит.

И разбегутся, одичав, собаки,
И зашипит поземкой мишура
Всех новых дат, смешавшихся во мраке
Усталого, поникшего двора.

Недоуменьем по утрам болея,
О счастье вспомнив, вновь звенят звонки,
А время не становится добрее
И злее всем подсчетам вопреки.

Оно уводит как из-под обстрела
Лесов окрестных мерзлые стволы,
И пишет белым там, где было бело,
А черным там, где все черней золы.



ДОЖДЬ

Как меняется свет. Вот мелькнула луна
И оставила след свой на стеклах,
И ночная вода ни светла, ни темна,
Под скамейкой собака промокла.

Не согреться, наверно, уже никогда.
Дождь по веткам стекает упрямо,
И последняя облаком смыта звезда,
И за стенкой тревожится мама.

Мама, сколько еще нам дождей впереди
Отвели у слепого порога?
Серой сеткою в окнах рассвет зарядил
Новый день. Ты поспи хоть немного.

Встанем утром, собаку пойду покормлю,
Дождь унялся и высохли крыши…
Позабытое эхо со словом – «люблю» -
Мной несказанным, - ты ведь услышишь?



ДВОРНИК

Подсохшей кромкой заострились листья,
Еще летят, буравя первый снег,
Накрывший осень. Дворник скверы чистит
И мерзнет. Он ведь южный человек.

От хлопка и арыков оторвавшись,
И рукавом смахнув с лица зевок,
Коротким птичьим именем назвавшись,
Пугается вниманья моего.

Как будто бы отбившийся от клина,
Не дотянувший верный перелет,
Над этой холодеющей равниной
За кругом круг, скребет себе, скребет…

«Такая жизнь…» - скажу ему, себе ли…
«Какая?» - только б не спросил в ответ.
По обе стороны одной сквозной метели
Разводит нас проснувшийся рассвет.



ФЛОРЕНЦИЯ

Обустроенной вечностью город,
С двух сторон обтекает, кренясь,
Кто-то был здесь беспечен и молод,
Кто-то плакал, к стене прислонясь.
С нереальною легкостью осень,
Обгоняя прохожих, плывет.
Дождь уже ничего не приносит,
Не уносит, а просто идет.
Там, где мрамор меняет оттенки
Обнаженных колонн и фигур,
Притаился  в античном застенке
Узких улиц бикфордов шнур.
Но его я зажечь не сумею,
Потому что не хватит огня,
В этот раз я не так им болею,
В этот раз он не принял меня,
Потому что не будет другого,
Знаю то, что не следует знать…
Но прощанья последнее слово
Так не хочется здесь вспоминать.

Ноябрь 2007 г.
 
Биография |  Библиография |  Поэзия |  Пресса |  Новости |  Контакты