ФОНАРИ

Повсюду зажженные фонари,
Стоят для того, чтобы светить всегда.
Зачем же тогда с приходом зари
Гасить помраченные города?

Под светом двойным зажили б они
И листья не падали, только снег,
Чтоб выбелить черные наши дни,
Чтоб белый, белый продлился век.

А там, где поле и дальний лес,
Пусть будет сон и пускай зима…
Тепло из этих вернется мест
И только после придет в дома.

И станет для всех тогда весна,
И можно будет смотреть цветы,
И на ночь не закрывать окна,
Когда засидишься до темноты.

И только для разных летающих тел,
Спешащих жажду огня продлить,
Ярким пятном очерчен предел,
Чтоб было зачем фонарям светить.



* * *

Давали всё и отнимали всё,
И перепуталось за чем что шло и было,
А ветер тишину мою засек
И поднял промежуточный песок,
И сразу осень наступила.
Не время года, а вообще – пора.
Пора, пора – на землю лягут тени.
Привычку жить заклинило с утра,
Не греет больше блочная нора,
И смысл, не глядя, правит угол зренья.
Я по нему сползаю в немоту,
Сползаю в сквер, к траве, иду на ощупь,
Чуть ниже крон, где день почти потух,
Грибами пахнет и дождливой рощей.
В заплатках листьев оскудевший свет,
Как пес бродячий, тихо лижет руку,
Идет по следу и глядит мне вслед,
И разницу меж словом «да» и «нет»
Теперь я различаю лишь по звуку.



МОСКВА – КОСОВО – МОСКВА

Живеле (серб.) – на здоровье
Кос (серб.) - грач

Утро по самой окраине
Водит мотив круговой,
Кто тут живой, кто тут раненный,
Кто тут еще молодой?
Поздние сумерки Косово
Медленно сходят на нет…
Там уже меньше вопросов,
Там и не нужен ответ
«Живы ли, живы ли в Сербии?» -
Сербским зову языком,
Мечется эхо на севере,
Так мы и все пропадем.
С поля три пули начальные
Бьют, не касаясь земли,
Трижды зарю прокричали,
А на четвертый зажгли!
И расплескавшись над страхом тем,
Воздух немного горчит,
И по войне как по пахоте
Черные ходят грачи.

Октябрь 2007 г.



* * *

Село с названием «Полмира»
На берегу чужой реки,
Так Сербия заговорила,
Все перепутав языки.

Все разделила слов поспешность, –
Пространства ход необратим, –
Всего полмира было здешним,
А остальной мир стал чужим.

За поворотом комья глины
И ранних сумерек звезда,
Уходит Косово с повинной
И остается – навсегда!

Дрейфующею частью суши.
Оно само к себе плывет,
Холмов потерянные души
Зеленый замыкают свод.

Кому любить их, прорастая,
Давно решил Господь вопрос…
Под православными крестами
Засыпанный землей погост.



* * *

Поэтический мат фестивальный
И не выклюешь слов из строки,
Ходит ворон тропой инфернальной,
Ест с ладони чужие стихи.
Что с ним будет теперь, бедолагой?
Жизнь не каркнет вдогонку – «Замри!»
Улетает он вдоль Кара-Дага
Ждать своей запоздалой зари.
Там в оливковых рощах пробелы
И просветы холмов на излет,
Облака нарисованы мелом
И под ними гуляет народ.
На татарские шапочки мода
(Городов нам уже не сдавать).
Крым встречает себя непогодой
И ложится с утра отдыхать.
Может сдуру Волошин приснится,
Если бросить на берег монет –
Лучший способ к себе возвратиться
Самой верной из местных примет.
А как только любви станет мало,
А стихов ровно наоборот,
Хоровое, полынное жало,
Как прививка по кругу пойдет,
По стаканам и с белым, и с красным,
И коротким призывом – налить.
Боже мой, как мы станем прекрасны,
Как сумеем и петь, и дружить.



* * *

Ходишь себе по лесу
И думаешь – ветки кружатся,
Так можно совсем заблудиться,
И страшно, и хорошо.
И капель стряхнув завесу
В мелкую хвойную лужицу,
Спугнешь безымянную птицу,
Как будто бы дождь прошел,
А лес сквозь промокший ельник
Выводит к чужому поселку,
Собака проводит взглядом
И убежит навсегда.
И вспомнишь – уже понедельник
И день пролетел без толку,
И станция где-то рядом,
И низко гудят провода.
А гул этот небо держит,
Туман поднимает стылый,
И за свистком простуженным
Поезд мелькнет опять…
И вспомнить не в силах, где же,
Когда же все это было?
Где мама все ждет на ужин
И не ложится спать?



ЗИМА

Нехотя зимний воздух
Подтаял над серой крышей,
И эту слепую воду
Голубь, склонившись, пьет.

Все стало как будто ниже,
Бледнее перед восходом,
И от бесчувствия света
Слышно, как снег идет.

Приблизившись, утро стынет
Вдоль улиц моих Песчаных,
Шуршит песок под асфальтом,
Шагов повторяя счет,


А небо в просветах синих,
Как будто бы шар стеклянный,
Спустилось почти на землю
И на земле живет.

Когда возвращаться поздно,
А просыпаться рано,
Почти не уходят звезды,
Все те же стоят дома…

И ветер роняет слезы
На каждого без обмана,
Срывает пустые гнезда,
Зима на свете, зима.



* * *

С краю тропы родничок, -
(Родина, род и родной…)
Влага безмерно течет,
Все заполняя собой.
Топкая тина без дна –
Разум земли там укрыт.
Будто младенец она,
Шепчет, бормочет, кричит.
Плачи ночные совы,
Эхо уснувших болот.
На островочке травы
Маленький пляшет народ.
Блики дрожат на ветру,
В лунном огне нет вреда,
Он исчезает к утру,
Вновь зеленеет вода…
Но просыпается твердь,
Тропы и корни вразлет.
Вспыхнет смолистая медь
И на стволы упадет.
Это из той ли травы
Взмыл зеленеющий свод?
Это из той ли судьбы
Вырос безумный народ?
Вырос до первых ветвей,
Выше уже и не стать,
И на разумной траве
Больше ему не плясать.
Не окрылился размах
И обрывается связь…
Леший зевает во мхах…
Кажется, булькает грязь.



* * *

Эта фреска из мелких членений,
Этот взгляд в ожиданье тепла,
Недовольная кошка с коленей
Мягко спрыгнула, прочь отошла.
Все берется и делится мелко,
Не слова, только звуков налет,
Недосказанной мысли подделка
Не согретым зверьком побредет.
И окажешься сфинксом безгласным,
Властелином примолкшей судьбы.
Это может быть очень опасным,
Это может и вовсе не быть.
Просто холодно и невозможно,
Отчего-то знобит по утрам,
В белом поле снегов бездорожье,
В темном доме обиды и срам.
Но по воле всесильной природы,
Разоренной почти что дотла,
Проклиная себя и погоду,
Равнодушного просишь тепла.
Подберут и накормят, быть может,
И скорее всего подберут.
Все отслужишь, счастливый до дрожи,
Заблудившийся маленький шут.

Лес притихший и первые звезды,
И следов проступающих нить…
Здесь спокойно, разумно и просто...
Но темнеет. Пора уходить.



* * *

К чьим взглядам тянется душа
И от чего она тоскует?
Жизнь проходя за шагом шаг,
Зачем зовет судьбу другую?

Забыв, что здесь я человек,
В глазах собачьих повториться,
Не быть собой, а быть средь тех,
Чья сущность бессловесна. Птица

Подходит тоже. Ветка, зверь
Все ближе. Их я принимаю.
Куда торопятся теперь?
Два голубя, скользя по краю.

Пока жива река, пока,
Чтоб подойти к ней, есть дорога,
Неверная бежит строка,
Ну что в ней толку, ей-богу?

Я сокрушаюсь день, и два…
Я напрягаюсь… И печальный
Господь мне посылал слова,
Чтоб стал понятней путь
                              к молчанью.



* * *

Зима – это время скольжений, спусканий,
И детский мороз, веселящийся с нами,
Его после школы хватая руками,
Сжимали упругую мякоть воды,
И паром смешно округлялися рты.
И множество санок кружилось при этом,
И день был длиннее присутствия света.
Оценки за четверть, записки украдкой,
Слипаются звуки в промокшей тетрадке,
Но все, что напишут у нас в дневниках,
Все сбудется с каждым. Растает в руках
Подхваченный слепок того снегопада,
В котором тонули дома и ограды,
И их находили по памяти, возле
Почти незаметного следа полозьев.



* * *

Смешно рядиться. Скулы в повороте
Напоминают скошенный овал.
А тот, кто говорит сейчас напротив,
Он мне надежду злую предрекал.
Теперь скучает. Голову откинул…
Все кажется – в бокале не вино…
Столы накрыты. Неба половина
Давно и пристально следит за мной в окно.
Из всех гостей, собравшихся в застолье,
Тринадцать оставались в стороне
Всегда. «Туда смотреть не стоит» -
«Там все и началось…» - шепнул он мне.
«Ты кто?» - вопрос уже не требует ответа,
Но все-таки ответ давно готов. –
Скорее тень, упавшая от света,
Скорее эхо непослушных слов.
Поторопись. Узнать еще не поздно,
Хотя, наверно, времени в обрез.
От нетерпения вокруг растаял воздух,
И собеседник сумрачный исчез…
Пустые стулья и обрывки ветра,
Паркет, разбитый вдребезги. Стекло
В вишневых каплях близкого рассвета
Шипит и плавится, стекая со столов.



* * *

Смешно рядиться. Скулы в повороте
Острей и резче, чем простой овал.
А тот, кто говорит сейчас напротив,
Он мне надежду злую предрекал.
Теперь скучает. Голову откинул…
Все кажется – в бокале не вино…
Столы накрыты. Неба половина
Давно и пристально следит за мной в окно.
Из всех гостей, собравшихся в застолье,
Тринадцать оставались в стороне
Всегда. «Туда смотреть не стоит» -
«Там все и началось…» - шепнул он мне.
«Ты кто?» - вопрос уже не требует ответа,
Но все-таки ответ давно готов. –
Скорее тень, упавшая от света,
Скорее эхо непослушных слов.
Поторопись. Узнать еще не поздно,
Хотя, наверно, времени в обрез.
От нетерпения вокруг растаял воздух,
И собеседник сумрачный исчез…
Пустые стулья и обрывки ветра,
Паркет, разбитый вдребезги. Стекло
Гранатовым подобием рассвета
Шипит и плавится, стекая со столов.



БАБУШКЕ

Александре Николаевне
Головановой

Родиться успела, а вырасти нет,
В том времени детском, и время другое
Нагрянуло вдруг. Ну вот и ответ
На то, что в душе начались перебои
И в сердце. Искавшая место себе
Всю жизнь, его все-таки не находила.
И снова идут перебои в судьбе,
За то, что, наверно, искала вполсилы.
И беды как пристань. И кажется храм
Последним укрытием. Только сначала
За хлебом спросонок. Знобит по утрам,
А все же не греют чужие подвалы.
Устроилась вроде, полдома, семья,
И выросли дети, свои как чужие…
И возле сирени пустая скамья, ―
Снесли все опять. И как будто не жили
Они никогда. Ведь терять как любить
Лишь стоит начать и не будет предела…
И выпало мне этот путь повторить,
Тот самый, которого ты не хотела.



БЕЛЫЙ СНЕГОПАД

Я однажды не проснусь
И увижу дом.
Возле самого причала
С морем за окном.
В яблочный шагну рассвет,
Помашу судьбе,
Этот дом – он столько лет
Ждал меня к себе.
Ветер сумерки прогнал
К наливной волне,
Тот, кто небо начинал,
Вспомнит обо мне.
Все жалела голубей,
Кошек да собак,
И жила среди людей
Несуразно так.
Тот, кто радости учил,
Пожалеет вспять.
Станут снежные лучи
По дому гулять,
Приберут, мелькнет в повторе
Лиц утешный ряд…
Ну а дальше только море –
Белый снегопад.



БЕЛЫЙ СНЕГОПАД

Я однажды не проснусь
И увижу дом.
Возле самого причала
С морем за окном.
В яблочный шагну рассвет,
Помашу судьбе,
Этот дом – он столько лет
Ждал меня к себе.
Ветер сумерки прогнал
К наливной волне,
Тот, кто небо начинал,
Вспомнил обо мне.
Тот, кто радости учил,
Пожалеет вспять.
Станут снежные лучи
По дому гулять,
Приберут, мелькнет в повторе
Лиц утешный ряд…
Ну а дальше только море –
Белый снегопад.



* * *

Зима – это время скольжений, спусканий,
И детский мороз, веселящийся с нами,
Его после школы хватая руками,
Сжимали упругую мякоть воды,
И паром смешно округлялися рты.
И множество санок кружилось при этом,
И день был длиннее присутствия света.
Оценки за четверть, записки украдкой,
Слипаются звуки в промокшей тетрадке,
Но все, что напишут у нас в дневниках,
Все сбудется с каждым. Растает в руках
Подхваченный слепок того снегопада,
В котором тонули дома и ограды,
А их находили в сугробах и возле
По еле заметному следу полозьев,
По памяти цепкой, как след ножевой…
Все едут и едут те санки домой.
Летят и летят в Новый год телеграммы
И ждут почтальонов спокойные мамы,
В них папа-полярник и папа-пилот
Приехать не сможет, но любит и ждет.
Пока подрастем и заменим героев
На дальних зимовьях, а время другое
Давно параллельно, как саночный след,
И нет для них смены и памяти нет…
А есть только общий, слепой снегопад,
«И некогда нам оглянуться назад».



БУДАПЕШТ

Марине и Олегу

Буда и Пешт. Из них каждый быть может — пророк,
Но неопознанный, берега лег поперек,
Тише воды. В мире нет молчаливей второго…
«Буда» ведь тоже, наверно, мадьярское слово.
Городом стали, собой обозначив пространство,
После кочевий степных сговорились остаться
На небо выше, но ближе к земному закату,
Пестрые крыши готических храмов распятых.
В них восхваляют рождение нового сына,
Все семь мостов над Дунаем победно раскинув.
А вдоль реки, ни на шаг ее не отпуская,
Всё городки и садов загустевшая стая.
Только язык в своем первом и верном обличье
Все же пробился гортанным дыханием птичьим.
Так не похож он — как вольная воля Востока,
Неизмеримей империй, ушедших до срока,
А вслед за ней, европейских не скинув одежд,
Город взлетает с названием Буда и Пешт.



* * *

Пора уж меняться местами…
Сквозной коридор деревень,
Дорог сокрушенная память,
Да рек разливанная тень.

Еще три окошка на запад
Не взвидят ни света, ни дня,
Крест накрест вколачивал заповедь
Хранитель меча и огня.

Живи и владей. Не живется.
Владеется. Чем-то. Вдали.
И черные рамы колодцев
На черную воду легли.

Дряхлеют старушечьи лица.
Уже ни околиц, ни лиц.
В столицу! Какая столица
Меж нищих безлюдных границ…

Пора уж меняться местами,
Веками, родами… Велик
Стирающий грани меж нами.
Все вынесший русский язык.



* * *

Руки, которые ничего не держат,
Звуки, которые ничего не значат,
Человек, у которого всё не на месте,
Не срослось. И жизнь на исходе,
Одевается, из дому утром выходит,
Ищет себя повсюду, но поздно…
И опять возвращаться, и те же звезды,
Не в трамвае и не в метро, а иначе…
Кто по тебе, такому, поплачет?
Кто послушает, кто пожалеет…
Мир вокруг ничего не умеет.
Таким вот создал, с таким и прожил,
Теперь и его узнать не может.
В зеркало взглянет – как непохоже
На умысел твой. Прости его, боже!



МОЙ ДОМ

Ты подбрось мое детство как камешек вверх,
Где замерзший миндаль почерневшими ветками плачет,
И куда упадет, там построю я дом, не для всех,
А для кошек, собак, да еще для их няньки бродячей,
Бессарабской, крикливой, стремившейся выжить в пути,
Так сойдемся мы все в этой точке, в одном Подмосковье,
Я их стану жалеть, и кормить, и немного грустить,
Оттого, что давно рассчиталась со всякой любовью.
В этом доме расти и родиться не выпало мне,
Он несбывшимся детством наполнен, к которому я опоздала,
Пусть стоит он как сцена в антракте, пустой не вполне,
Пусть все будет как надо, как быть бы могло, как не стало.



* * *

Памяти Риммы Федоровны Казаковой

Ушла из жизни, не сказав куда,
Не намекнув последнею строкою,
А без тебя здесь в городе беда,
И третьи сутки город неспокоен.

Прилаживают к памяти венки,
Примеривают место, где прощаться…
Твои слова по-прежнему легки,
Они всегда умели возвращаться.

Они всегда умели рядом быть,
Они всегда… Но что это такое,
Чтоб продолжать по памяти любить,
Всю память о тебе. Тебя. С тобою!



Сицилийский дневник

Здесь даже нимфы исчезают как вода,
На этом острове, который дальше плавал,
Когда б не жерлом сдавленная лава, -
Последним всхлипом падшая звезда,
Его держала, догорая тщетно,
И горизонт здесь назывался Этна,
И путая названий города,
В нем поселялись разные народы,
И исчезали разные народы,
И трех морей сходились бурно воды,
Ломая очертанья навсегда,
А в промежутках затевали войны,
Меняли власть – одну другой безвольней,
С оглядкой на дымящийся хребет,
И боги устраняли мелких бед
Последствия. Но все-таки ответ,
Когда на этот раз начнется и докуда
Достигнет жар, не знал никто…
А в остальном – как всюду.



* * *

А когда спешить друг к другу устали,
Сразу осень отвернулась и скрылась,
Прохожу сегодня теми местами,
Не узнать их, знаешь, все изменилось.

Заметать следы торопится город,
И следов-то тех – самая малость…
Поднимаю на ветру стылый ворот,
Лишь одна зима на свете осталась.

А тебя здесь вспоминают не часто,
Впрочем, это все, конечно, пустое…
Время к нам, ко всем давно безучастно,
Ничего лечить им, знаешь, не стоит.

Навестить тебя – мне повода нету,
А случайно встретить – где та случайность?
Набираю телефон, жду ответа…
Знаешь, все-таки, наверное, скучаю.



* * *

Было. Не мучай вопросом «Зачем?»
Если прошло, то зачем это было.
Сказано. Сделано. Скроено. «С кем?» -
Спросишь, отвечу:  -  «Уже позабыла».

Пробуя небо, плывут облака,
Пробуя память, весна накатила,
Жжет горизонты веселый закат,
И отвернуться уже я не в силах.

Жизнью двойной расщепляются дни,
Пересчитать их, наверное, поздно,
С этим покоем попробуй вздохни, ―
Как в невесомости – кончился воздух.



Подруги

Я знаю, что и ты, и ты,
Та, с кем сошлись мои печали,
Изменишь прежние черты,
Такие близкие вначале.
И беспощадная латынь
Перетолковывает фразу:
«Проходит все…», уйдешь и ты,
Хотя, наверное, не сразу.
Ну а пока дружи, держи
Не нами созданную близость,
Мы обе знаем – это жизнь,
Ее приметы и капризы.
Пока и повода искать,
Чтоб пересечься в центре зала,
Не надо, чтоб взахлеб шептать,
Что он сказал, что ты сказала…
К тревожному звонку в ночи
Еще летят две наших тени,
Но все-таки уже горчит
Привычный привкус откровений.
И жало недоверий жжет,
И недосказанность маячит,
Все обозначив наперед
Своей поспешностью незрячей.
Я поворачиваю вспять,
Не понимая, в чем же дело?
Я так хотела не терять,
Но ты ведь тоже так хотела.



Телефон

Телефон твой включен, а ты уже умер,
Он звенит пустотой, бьется в кармане,
Так призывно-настойчив, и этот зуммер
Что-то сложит в небе, щелкнет и станет
Твоим голосом – и ни одной помехи,
Он мне скажет спокойно, что ты недоступен,
И у смерти бывают свои огрехи,
Хотя, впрочем, это – скорее поступок,
Щедрый жест оттуда, летейское эхо
Или связь достигла таких пределов?..
Говори, не молчи – это жизнь помеха,
Я еще безумнее, чем хотела,
Говори – ничего не бывает поздно,
Я с тобою опять, где бы ты ни был …
И с твоей интонацией шепчет воздух,
И в слепых облаках пропадает небо.

Май 2008 г.



Телефон

Р. Казаковой

Телефон твой включен, а ты умерла,
Он звенит пустотой, бьется в кармане,
Так призывно-настойчив, что эта мгла
Что-то сложит в небе, щелкнет и станет
Твоим голосом – и ни одной помехи,
Он мне скажет спокойно, что ты недоступна,
И у смерти бывают свои огрехи,
Хотя, впрочем, это – скорее поступок,
Щедрый жест оттуда, летейское эхо
Или связь достигла таких пределов?..
Говори, не молчи – это жизнь помеха,
Я еще безумнее, чем хотела,
Говори – ничего не бывает поздно,
Мы с тобою опять, чтобы там ни  было…
И с твоей интонацией шепчет воздух,
И в слепых облаках пропадает небо.

Май 2008 г.



Грузинское лето - 2008

В моем славянстве нет помехи,
И за неделю до приказа
Смотрю в упор на храм Метехи
Под вечным кратером Кавказа.
Здесь войны будто прописались,
Как коммунальные соседи,
И горизонт, слегка оскалясь
От жара, так же сух и бледен.
А вот кресты как в Подмосковье,
И лик заступницы все светел,
Не разделяя нас любовью
По небесам – на тех и этих.
Лишь за неделю до отстрела,
В один неверный час восхода,
Дорога к храму опустела,
Собрав всех ласточек у входа.
Как ни суди – не спросят даже,
Вошел конвой – конец свиданья…
По «холмам Грузии» бродяжит
На чьих-то танках «дух изгнанья».



О не поездке во Владивосток

Пора считать несбывшиеся рейсы,
Меняться поздно. И тоскливо, и темно.
Дороги вдруг расходятся как рельсы,
И им, дорогам, это все равно.
Прощай Владивосток. Сегодня край ты дважды –
Во мне и у Земли. И обломав порог,
Не видеть мне китайско-русских граждан
И в океане не мочить сапог.
А что взревел Аэрофлот турбиной, ―
Так и не счесть пробоин в облаках.
Я здесь свои замажу вязкой глиной
И понесу сосуд некрашеный в руках,
Где на краю двора, как раковина створки,
Сомкнет земля летучей кромки клеть,
И голубь, что с утра долбит сухие корки,
Похож на чайку, если сверху посмотреть.



* * *

Когда тщетной усилий смертных
Проходит пыл, что остается с нами?
Раздоры пустоты не заполняют,
Они лишь повод, чтоб отвлечься от тоски.
Острее жало, жаль и жди ответных
Уколов, но они едва ли ранят
Больней, чем холод собственной руки
Над белой бессловесною пустыней
Листа простертого. И дружество ничто
В сравнении с бессмертием. Как тяжко
Терпеть живую немоту, отныне
Всю превращенную в крикливый диалект
Бессмысленных упреков и повторов,
Да скоро ли прервешься? Нет, не скоро,
Пока последний не убит сюжет,
Предметен спор, в отсутствии иного.
А ведь в начале, помню, было слово,
Которому не виделось конца.
А время только путь, не различив лица,
Пройти и позабыть, когда тебя забудут,
И только слух, повергнутый оттуда,
Куда уходят все. Уйдешь и ты,
Мгновенным ветром наконец затихнув.



СЕВАН

А я не знаю, как цветет гранат,
Но в алых брызгах раннего тумана
Себя я погружаю наугад
В немыслимые градусы Севана,
В те две ладони полные воды,
Где маятник всегда голодных чаек
Раскачивает воздух вдоль гряды,
Почти по-человечьи отвечая,
Роняет камни будто для игры,
Камней так много, что собравшись сами
Собою, вместе строили миры,
И даже алфавит здесь – тоже камень.
Я глажу букв изгибы и углы,
Оборотясь к осеннему закату –
Отнять бы Арарат у этой мглы,
А может просто тосковать по Арарату?..

Октябрь 2008 г., Москва



* * *

Александру Шишову

Между «сейчас» и «будет» проступает шов,
Ткань времени со временем ветшает,
Какой же без мелодии Шишов?
Чтоб все срослось, пусть Саша нам сыграет!

По звуку, в строчку, пишутся стихи,
Ведь слух живой всех чувств важнее прочих,
И каждый не рожденный в мир глухим
Уже избранник, милосердный Отче.

За взгляд мальчишеский, за жизнь с собой в ладу,
За всех друзей твоих, своих и наших,
За море Черное, хотя бы раз в году,
Да просто за тебя, тебе, спасибо, Саша!

2 ноября 2008 г.



* * *

Вот и я больше дни не считаю,
Отпускаю кружиться окрест,
Будто ту говорливую стаю
Из каких-то несбывшихся мест.

И подхватит их воздух незримый,
То поднимет, то бросит опять,
Соберу ли, пройду ли я мимо?..
Мне уже ничего не поднять…

Потревожит ли отзвуком чувства
Неуверенный утренний свет?..
Все равно. Здесь дождливо и пусто.
Только осень, а прошлого нет.

Только этой равниной покатой,
Только ей и дышать точно зверь…
Так любить не умела когда-то,
Для чего же умею теперь?



Созвездие бездомных псов

Полуобжитые кварталы
Каких-то улиц силикатных,
Там жизнь себя не узнавала,
Заглянет и спешит обратно,
От этой станции конечной,
С автобусной подножки мерзлой,
За безбилетным ветром встречным,
Сшибающим сухие слезы.
Строений брошенных во мраке
В окраинном лихом бессилье,
Рождались светлые собаки
И никуда не уходили.
Приговоренные быть рядом
Лохматой, брошенною стаей,
Каким-то параллельным адом
Лежали, в сумраки врастая,
А снег все падал на загривки
И застывал в глазах собачьих,
И нет от верности прививки,
И свет казался им незрячим…
Слепило беспощадно жало
Дорог и сбитых тормозов,
А в небе навсегда сияло
Созвездие бездомных псов.

09 января 2009 г.



Созвездие бездомных псов

Полуобжитые кварталы
Каких-то улиц силикатных,
Там жизнь себя не узнавала,
Заглянет и спешит обратно,
От этой станции конечной,
С автобусной подножки мерзлой,
За безбилетным ветром встречным,
Сшибающим сухие слезы.
Строений брошенных во мраке
В окраинном лихом бессилье,
Рождались светлые собаки
И никуда не уходили.
Приговоренные быть рядом
Лохматой, брошенною стаей,
Каким-то параллельным адом
Лежали, в сумраки врастая,
А снег все падал на загривки
И застывал в глазах собачьих,
И нет от верности прививки,
И свет казался им незрячим…
Слепых дорог тугое жало
И визг убитых тормозов,
А в небе навсегда сияло
Созвездие бездомных псов.

09 января 2009 г.



* * *

Собаке по кличке «Девочка»

Для моей малости – мир абсолютен,
В нем можно все от высших щедрот
До низких радостей, но на беспутье
И то минует, и это пройдет.
Почему я не строю на берегу дома,
Почему не подбираю всех бездомных собак,
Как будто росток, который сломан,
Как будто свет, уходящий во мрак.
Когда там решали – мне быть, не быть,
Когда вдыхали любовь как в бога,
То дали муку себя судить,
И не дали права – уйти до срока.
И все, что могу, из всех божьих начал,
Стать бездомней любого несчастного зверя,
Когда ты сюда меня отпускал,
Так же плакал по мне, - как теперь я?

23 декабря 2008 г.



* * *

Рваный холст на ветру неистово бьется,
Он не может закрыть собою пустырь,
На котором ямы, похожие на колодцы,
Механизм, распластанный, будто упырь.
На холсте отраженье проезжей жизни,
Никаких пейзажей, дыры да тьма,
Так и хочется написать что-нибудь
                                            матерное об отчизне,
Но она-то при чем? – понимаю сама.
А она нас приучала к полям и рекам,
Все растила кроны – свисти да летай,
Даже нищий здесь мог бы быть человеком,
А теперь он «нечто», утянутое за край.
Заполошные жители произносят: «Эта страна…»
Будто лунные тени льнут к чужим изголовьям,
А она уже устала менять имена,
И лечить нас, убогих, своей любовью.

25 декабря 2008 г.



Тракторист
(Рождественская история)

Трактор на улице взламывает лед,
Пахнет соляркой мерзлое поле,
Он тракториста пьяного везет,
Видно, захотелось трактористу воли.
Все в моторе ладно, в душе не так,
И взревели оба, крутясь на склоне,
Впереди лишь леса ласковый мрак,
Позади – поселок в ледяной попоне.
Тощий волк по следу – тоже не жилец,
Пляшет, удачу свою обретая,
Вот и встретятся они наконец,
Потому что оба позабыли стаю.
Приснится трактористу, что вот жизнь вся вышла,
Взяла да осыпалась, как в мае вишня,
Вон ее сколько вокруг намело,
Значит, хоть со смертью ему повезло.

Спит сарай об одном окне,
Все, что было, приснилось мне.
А вокруг ни дороги, ни сада,
А на небе звезды ни одной…
«Ты признайся, кого тебе надо?
Ты скажи», тракторист молодой.

06 января 2009 г.



* * *

То ли много мне стыда, то ли мало,
Я и воли-то своей не видала.
Я и пальца не колола иголкой,
Ни царевной не была и ни волком.
А все с волею чужой поспешала,
Как закончу – начинаю сначала.
А оставят если, сяду в уголочек,
Завернусь будто кикимора в клубочек,
А все принцы и купецкие дети,
И иные солдатики бравые
Ускакали за красавицей славою,
Будто мы и не одни здесь на свете.
Посижу так потихоньку, потоскую,
Вы знать меня не знаете такую,
Над шиповником поплачу своим белым,
А другою я и быть не хотела…
Не хотела? И не знать мне покою,
Значит, будут поминать вот такою.



Святая, равноапостольная царица Елена

Лишь ненасытные плети дорог, -
Окрик империи, даль заслонившей.
Рим, отодвинув небесный порог,
Тьмы своих подданных больше не слышит.

Две половинки живого ствола,
Соединённые кем-то для пытки,
Возле распятия жизнь тяжела.
Богоподобные мрамора слитки

Смотрят безглазо, бесслёзно. Из дней
Вечных забав. Беспечальное племя.
А вот увозят когда сыновей,
Падать и выть, уцепившись за стремя…

Сын это радость и мука и крест,
Животворящею силой распятий
Свой возвратился. Небесный воскрес,
Только царица все помнит, все платит

Иерусалимской тяжелой землей,
Глубже могил схоронившей те шрамы, …
Видишь на ослике по мостовой
Юноша нищий приблизился к храму.



Мотылёк

В черных росах, над ночною травою
Заметался мотыльковый ветер.
Может это души землероек –
Самый непонятный зверь на свете.

Звать домой пришли, но позабыли,
Заболтались, чтобы отдохнуть,
Мне казались зрячими их крылья,
Был так непонятен этот путь.

Выбирала одного упрямо,
И не уставала повторять –
Мотылёк, ну сделай так, чтоб мама
К выходным приехала опять.

Приезжала. Боже мой, как много
Так расти и так взрослеть навзрыд.
Где-то там лежит моя тревога,
Землеройкой мёртвою лежит.



Ольга, великая княгиня Российская

Долгим и прохладным светом воли,
Над прибрежной, бледною корою,
Прошептали ветки имя – «Оля»,
«Ольга» - разнеслося над Псковою.
«Тороплив ты, княже, Господине
Всем нам здесь, а первому себе…» -
Северная девочка, княгиня
В русской замороченной судьбе.
Это после, после сгинет Игорь,
С некрещеным воинством. В одном
Милостив господь, - не даст ей мига
Череп сына, залитый вином
Видеть. Из чванливого Босфора
Привезет нам свет крещенных дней
В женах русских первая опора
Православной Родины моей.

Февраль 2009 г.



* * *

Воздух заполнен ветками,
Перемещен по кругу.
Они плывут неодетыми
И нас все тянет друг к другу.

И нам расставаться не хочется,
Но мы ведь взрослые люди,
Я знаю чем это кончится,
Я знаю, что лучше не будет.

Вбиваешь мой номер в сотовый,
И смотришь чужими глазами,
А воздух из веток сотканный,
Шепнет: «Разбирайтесь сами.»

Из этих сумерек радужных
Сбегаю как по тревоге…
А дома скажу: «Ну надо же,
Опять промочила ноги.»

Март  2009 г.



* * *

Сумасшедший день. Это о ком я?
Будет, что вспомнить. Если память будет.
Если времени почва, собьется в комья,
Из которых вырастут ушедшие люди.

В этих путаных зарослях прежней жизни,
Столько влаги, что выступают слезы,
Будто небо, темнея, дождиком брызнет,
И перестанет быть небом, а воздух

Плотный, как завязь, выпьет дыхание
И остановит попутный ветер,
И я назову твое имя крайнее,  -
Самое последнее имя на свете.

Январь  2009 г.



* * *

Москве

Сколько лет я сдаю этот город,
Почернела уже от золы,
Гимнастерки расстегнут ворот –
Треугольник шагреневой мглы.

Это, знаешь, такая зараза –
Шаг в бессмертие, два назад,
Через левое плюнь три раза,
И за стенкой к тебе постучат.

Все отчетливей тянет отбросами,
Кто оставил нас здесь в живых,
Хоть солдатами, хоть матросами,
Хоть воронками вдоль мостовых…

Ветер с улиц сдувает пену,
Влагой стекол слезятся дома,
Фронтовые сто грамм об стену…
Твой архангел трубит измену –
Не труби. – Я все помню сама.

Июнь 2009 г.



* * *

Всяк кто был, остается в силе –
Так гласят небесные скрижали,
А как слово это обронили,
Так и помнили его и держали.

Значит, не было сирот на этом свете,
А другого я света не знаю,
А в другой я ухожу не за этим,
А чтоб не было у времени краю.

Больно жестко себя с нами держало,
Не давало себя знать – лишь манило,
А вот много его было или мало.. ?
Как считать, - так никому не хватило.



* * *

Несвободною волей своей
Я приколота будто иголкой
То на кухоньке возле дверей,
То над детскою книжною полкой.
Я такой расписной экземпляр,
Я почти что не чувствую боли,
И лиловый качается шар,
Майский шар моей первой неволи.
Где сирени весною изранены,
Где ломают их ветками впрок,
Там меня научили быть крайнею,
Я никак не забуду урок.
И никак не взрослеют те сумерки,
И зеленая всходит листва,
Там, где годы мои будто умерли,
Там, где я почему-то жива.

Май 2009 г.



Баллада

Злая толстая соседка
Называлась сукой в ботах,
Материлась очень метко
И ходила на работу.
В спину ей орали дети
Непристойно и глумливо,
И жила одна на свете,
Это было справедливо.
Это было беспощадно
От конца и до начала,
А хотела быть нарядной,
Шапки толстые вязала
И синтетикой скрипела
На неведомых маршрутах
И зверела так зверела,
Что сильней нельзя как будто.
Память маленькую детства
Закрутила бигудями,
Может быть болело сердце,
Может, плакала ночами…
А потом она пропала,
Сгинула, сдалась на милость
Площади, где три вокзала,
Поезду, куда садилась…
И уехала, не глядя,
На могилку к маме с тятей
В ту деревню, в лес да в осень,
В мир, что выманил и бросил.

Март 2009 г.



* * *

Страх любви – это самый последний урок
За пределами всех расписаний,
Я не знаю ответа и тянет звонок
Передышку, как смерть под часами.

Отступает один и выходит другой,
И рукав у рубашки закатан,
День качает пустою своей головой,
Разбивая стекло циферблата.

Осыпаются стрелок сухих лепестки,
И себя пожалеть не умея,
Безнадежно и молодо, из-под руки
Смотрит мама, а снимок желтеет.

Я боюсь коридоров, где нет ни души,
Что окликну – боюсь, не ответят.
Страх любви за подкладку надежно зашит,
Как с войны позабытый конвертик.



По Грузии

Маквале Гонашвили

Июль внахлест, а зелень все свежа,
В Колхиду странно добираться не по морю,
Автобус, между склонами зажат,
Ворчит себе, соседней речке вторя…
А берег прост. Подшерстком у песка
Вдоль серой кромки вечереет стадо,
И юность  общая так кажется близка,
Что ближе не бывает… и не надо.
Кувшин вина, полна присутствий ночь,
Отодвигая быстрый час рассвета,
И пения уже не превозмочь –
Ах, Грузия, люблю тебя за это,
За трижды позабытое вчера,
За то, что улыбается Маквала…
Не глядя принимала нас Кура,
Когда Москва, не глядя, отпускала.



Фотография

Легкая, как завеса, неизъяснимая даль
Высветилась отвесно, выкликала печаль.

Я уберу со снимка фоном возникший звук,
Где мы с тобой в обнимку и ни души вокруг,

Соприкасаясь лбами, близко, как только могли,
Кто-то снимал на память, кто-то стоял в дали,…

Мыслей был ход взаимен, но перерос в укор,
Я позабыла имя, твое, с этих самых пор.

Из капилляров света, сотканных водоем,
Просто и без ответно – где-то. С тобой. Вдвоем.



Голуби

Плыли голуби на лодке
Речка тихая несла,
В деревянные колодки
Вправленные два весла.
И стрекозы дружно ткали
Вечера сквозной мотив,
А они все не взлетали,
Вдруг о крыльях позабыв.
Берегов прощальных трели,
В землю падало зерно, …
Плыли птицы как умели,
Снизу дно и сверху дно.
Рыбьи слезы оросили
Лодки синюю корму,
Может быть они решили
Подвести черту всему?
Может призраком ковчега,
Поманил их звездопад…?
С берега сползла телега
Будто тыщу лет назад.

Май 2009



* * *

От этого можно сойти с ума
Раз, навсегда и впрок.
Чего же медлить, куда сама –
Туда и божий кивок.
Ну, отпусти, не держи обид
На мой мерцающий путь.
Кто был здесь не до конца убит,
Блаженен хоть в чем-нибудь.
Блаженен выбрать себе суму
Или февральский снег,
Чтобы потом ни в каком дому
Не обрести ночлег,
Чтобы смешались слезы и смех,
Не помня, когда и зачем…
Не узнавая себя и всех,
Побыть в этом мире – Всем!

Июль  2009



* * *

Б. К.

Ну, вот и я, посторонись,
Смеясь, присяду рядом
Сведенная случайно жизнь
Не требует разлада.
Москва – Нью-Йорк, Нью-Йорк – Москва,
По льготному тарифу.
Ты пишешь складные слова
И в рифму и не в рифму.
Я знаю, ты большой поэт,
И в малом ограничен,
Наш одноразовый сюжет
По сути неприличен.
Ну вот и прячемся с тобой
На кухоньке у друга.
Ты знаешь, что не мой герой,
Я – не твоя подруга.
И все-таки звонишь, зовешь,
Стараясь быть счастливым.
И наша маленькая ложь
Как никогда правдива.

Июль 2009 г.



* * *

Божественному Данте и Петрарке

Так отдалить  умели миг сближенья,
Что он звучал в несчитанных веках,
И не было нужды в самом свершенье,
А только так… Проговорить и так…
А монны тосковали и болели,
И в меланхолии все гасли без числа,
Но как они их смерть  воспеть умели,
Как  высока не смерть, а скорбь была!
Попробуйте прожить чуть больше жизни,
Пройдя по мостовой наискосок,
Чтоб кто-нибудь вслед выдохнул капризней,
Чем пуля, угодившая в висок,
Чтоб память длилась дольше и смертельней,
Чтоб укрощала сумерки и свет,
Чтоб было все так, как они хотели –
Мечтать, желать… Но не любить. О нет!

Ноябрь 2009 г. Флоренция.



Праздник

Свет неясный, день невзрачный,
Задолжавшая всем осень
Настоявшимся, коньячным
Запахом листвы обносит
Всех читателей Корана,
Что в московском сквере сбились
В стайку и клочки тумана,
Как халаты износились,
Что бредут себе устало
Под с утра косящий ливень
Прямо к черному провалу
С буквой «М» посередине,
Где в осадке бомж с бомжихой,
Элегантные, как пони,
Заслонив собою выход,
Танцевали на перроне -
Может быть не то глотнули,
Или жизнь так хороша,
Или все мы накануне
Дня всемирного Бомжа.

30 ноября 2009 г.



Письмо

В лапах паука струится воздух, -
Липкая, дрожащая река,
Получить письмо еще не поздно? –
Спрашиваю я у паука.
От меня бочком бежит, торопится,
Словно  почтальоны занятой,
На экране голубеют прописи –
Только вот входящей – ни одной.
Что-то там не ладится с полями
Силовыми,  - космос точно пуст!
Подхожу к кресту в оконной раме,
А за нею голубеет куст.
Я могу придумать очень просто
Множество невидимых помех,
Чтобы оправдать закрытый доступ,
Чтобы объяснить летящий снег.

Декабрь  2009 г.



Август

Похмельный август жжет, как спички, звезды
И матерятся сумерки сквозь зубы
Чужими голосами. Слишком поздно
Для тех, кто прибыл и для тех, кто убыл.
Я выхожу, натягивая свитер,
За мной в окне еще немного света,
Калитка стукнет, мы с тобою квиты,
От одиночества скорее, чем от ветра.
Здесь так темно, как будто все чужое,
Прицелясь, в след мне яблоко упало,
Но миновало время травостоя,
И сенокоса время миновало.
Не знаю как перезимуют осы,
А бабочки, уж точно, умирают…
И ночь уже не задает вопросы
Ответы, на которые не знает.

Январь  2010 г.



Окно

Прости  меня проем безгласный
Чужого дома и окна
Открытых створок блеск опасный
И комнаты, чья тишина
Старуху с кошкой привечала.
Поочередно видел двор, -
То кошка черная мелькала,
А то старуха страстный вздор
К деревьям чахлым  обращала,
Вполне безумно и вполне
Взаимно. Пустота зияла
За ней в распахнутом окне
Жизнь убывала, мир свой сузив
До рамы черного креста,
И в междувременье, как в шлюзе,
Все поднималась темнота.
Исчезли обе. Осень веток
Обломки набросала вслед,
Вокруг рябин краснеют ветры,
Но стороной обходит свет
Остывшей комнаты пределы,
Где с каждым днем все холодней,
Где жизнь так беспризорно тлела,
Что некому прибрать за ней.

Февраль  2010 г.



Берег

Все нежнее скользят ладони,
Чайка в небе заходится криком,
В этом звуке, в этом синхроне,
Все, что я не умею. Дико
В естестве своем речь утратить
И опомниться, обретая.
Только чайке шепчу я – хватит,
Ты же видишь – я не летаю…
С этим ветер смирился даже,
А уж как был силен, проклятый,
Мы лежим на пустынном пляже,
Будто раковина – разъяты.
Будто раковина, чьи створки
Разомкнулись, устав быть целым,
Две ненужные вещи. И белым
Чуть подсвеченный, смотрит с галерки
Мир уставший, забыв нам сниться…

Только море. И птицы, птицы…

Февраль  2010 г.



Монолог

У сынка моего день весь – полная чаша,
И с утра уже полон. Да что говорить!
Вот и дожили, выросло дитятко наше,
Научи – разучилось почти что ходить.
И не спросишь – мычит, аки зверь, право слово,
А молчит, если, смотрит -  так страшно порой…
А тепла ведь хотелось какого живого,
Ну да ладно, лишь сам возвращался б живой.
Прогневила я Бога, уж так прогневила,
Мне б не видеть, уйти – да сама не помрешь…
Что ж так крутит их по миру черная сила,
Пострашнее войны – сразу не отобьешь...?
Мне его фотокарточка, как похоронка,
Вот достану, поплачу – как с ним побыла,
Отчего ж заплутали мы в этих потемках
Мальчик мой, не управилась, не сберегла…

Февраль  2010 г.



Флоренция

Предощущение смерти
Не так тяжело, поверьте,
В городе, где визави,
Живет ощущенье любви.
Времени не бывает
В нем нет никакого смысла,
Каждый, кто поступает
Так, будто помнит числа,
Будет забыт и отвержен
На этой античной сцене,
Где мрамор так гибок и нежен,
Но все-таки неизменен,
Где речь обрела приметы,
И продолжает длиться,
На языке поэта
С профилем, как у птицы.
А все остальное  - застыло
В конном ли виде, в скорбном,…
Флоренция так любила,
Что никогда, повторно,
Не сможет под именем Биче
Себя предъявить другому,
И скорбной вдовою кличет,
И водит от дома к дому
Подданных всех и гордо
Все ищет вчерашний свет…
А что еще может город,
В котором Его больше нет?

Февраль  2010 г.



* * *

Почти смиренье в каждой фразе
И пес, присевший возле ног
Не помышляют об отказе,
Да кто бы смог, когда бы мог?...

Себя забывшая держава
В какой-то  камерной глуши,
Все повторяет – Окуджава …,
И расставаться не спешит,

Так слушает, что мир сначала
Себя готов начать и быть.
С той точки, где любовь застала,
Где так смертельно – не любить!

И жест – открытою ладонью,
Как будто ветку отстраняя, -
Так бродит музыка на склоне,
Лозою юной прорастая,

Так к горлу подступает жалость,
Которой, все-таки, желалось,
К себе – не ставшему, меж светом
И тьмой, по лезвию скользя…
И нелегко признаться в этом.
И не принять - уже  нельзя.

Февраль  2010 г.



* * *

Мы с тобой любовники, кажется?
Осознать это не тороплюсь,
Недосказанной встреча каждая
Между нами останется пусть.

Не хочу я смотреть, замирая,
И прислушиваться к звонкам,
Этот вечер, как есть, сыграю,
Как ты хочешь, реши только сам.

Прикасайся, приказывай – буду,
Стиснув зубы, покорною. Но …
Все равно я уеду  отсюда,
Даже если вернусь. Все равно.

Февраль  2010 г.



В детстве

Лягу навзничь, как мертвая руки сложу,
Стану жалость к себе представлять,
А вокруг столько жизни, что просто жуть,
В ней, как в коконе можно лежать.

И отращивать крылья, когда тепло,
Когда больно очень – рожать,
Потому, что потом все случиться – назло,
Чтоб покрепче тебя связать.

И пускай далеко самый крайний край,
За которым никто не живет,
Ты играй пока девочка, ты играй…
Все, что будет, тебя уже ждет.

Февраль  2010 г.



В метро

Есть две Москвы, как две ладони,
Как две поверхности. Одна
За переменами в погоне,
Другая тыльная – она

Укроет так же, как в те годы,
Толпу, распятую войной,
Метро спасительные своды
Сумели заслонить собой.

И до сих пор, на «Маяковской»,
Сойдя на арочный перрон,
Я голову откину просто
И вижу небо тех времен.

И детство под названьем «Сокол»,
Где все года мои сошлись…
«Не прислоняться» - с этих стекол,
Как с кинопленки, смотрит жизнь…

Март   2010 г.



Фестиваль в Варне

Елке Няголовой

Зовут. Как года не бывало.
Чего я только не сказала,
Где ни была, где не пропала,
Чего не знала наперед? –
Куда-то провалился год,
Куда-то канул незаметно,
Вернулась, спрашивать ответа.
Здесь начинать привыкнув лето,
Иного не умею впредь,
Иное кажется бездарным,
Отсюда, с этой точки. Варна,
Тобой я научусь болеть.
Часов не переводят стрелки,
Совпало время, - это Елка
Его назначила и ждет.
Из дня рождения – в объятья
Славян, которые все братья
По речи и звучанью слов,
Течет по венам этот зов.
Словарь не ведает различий,
Звук изначален – мысль вторична,
И звук тебя не подведет!

Апрель   2010 г.



День Победы

Плачет мама, старея, в кровати,
Вспоминает горошками платье,
Тех, кто рядом с ней рос и дружил,
Кто вернулся, а кто не дожил.

И все учит меня, наставляет,
Все беспомощней слезы роняет,
Потому, что живет в той стране,
Из которой не вырасти мне,

Потому, что когда победили
Будто умерли, будто не жили,
Так накрыло их всех  наповал,
Кто рожал нас и кто не рожал.

Город пухнет, себя пожирая,
Будто Третья идет Мировая,
А за мной ни войны, ни страны,
Ни прощения нет, ни вины…

Май   2010 г.



Молитва

Господи, прости мою душу грешную,
Не отселяй меня в тьму кромешную,
Дай нарадоваться тому, что зовется здесь светом,
В каждом твоем дому, каждым твоим летом.

Тихой окраине, голубиному утру,
Берега раннего зябкому перламутру,
Панцирю улиц даже, где жить так смрадно,
Слову, которое скажешь, а я повторю нескладно.

Еще дай не сделать того, чего так хотела,
Не желать желаемого, ни умом, ни телом,
По уже свершенному плач души все тише,
Слово твое прощенное, Господи, дай услышать.

Апрель 2010 г.



Комуналка

А когда ничего не жалко,
Остается – глаза в глаза,
Дело прошлое, коммуналка,
Где почти ничего нельзя.
Так, глотая слова, взрослела,
От окна бродила к окну,
Все ждала ее, все жалела,
Маму, изредка, не одну.
Я старалась, но чуть горчило
Детство, будто сквозняк в дому.
А она все ждала мужчину,
Я не знала тогда, почему…
Так хотелось мне из-за стенки,
Этих взрослых не слышать слов,
Прикрывала платьем коленки
И к стеклу прижимала лоб,
Ненавидя идущих мимо,
Больше – тех, заходивших сюда, …
Знать бы если, как непоправимо
Станет это все. Как навсегда.

2010 г.



* * *

Научи меня говорить
Я сумею тогда повторить
То, что я молчала уже
Столько лет, будто мертвая жесть,
Собирая свою непогоду.
Ты ведь сам так умеешь давно сказать
Что и ночь разучилась  собою спать
И ложится слухом к восходу
И тогда я включаю беззвучную речь,
И слова начинаю, как ворон стеречь,
И свою проклинаю свободу.
Не хочу я, не зная порядка, назвать
Эти  вещи на ощупь то трогать, то брать,
И давать продолженье народу.
А хочу как звенящая в воздухе нить,
Только в звуках одних продолжаться и  плыть
Над страною невидимым Кодом.

Научи ты меня говорить.

Май 2010 г.



* * *

Что в нас предчувствует слова
Их сути, не вполне осмыслив,
Над чем, склоняясь голова,
В слух обратив себя, зависнет?
Вот лист, исписанный повтором,
Условных знаков алфавита
И подступающим простором,
В котором неизбежность скрыта.
Он сам себя еще не знает,
Куда ведет и что скрывает?
Но им наполнено и дышит
Пространство, дышит наяву.
Его я по слогам читаю,
И, может быть, еще не слышу,
Но только им уже живу.



* * *

Мальчик звонит из Женевы,
Мальчик звонит из Лозанны…
Я побыла с ним Евой,
Непрошенной и незваной.
Мальчик теперь встревожен
В тихом Европы месте,
Ах, они русские, Боже,
Что ж им так мир не тесен?
А он, разгонял в колайдере
Частицы, до полной дури,
Мальчик, такой талантливый,
Физик такой, в натуре.
Остановись, не мучайся
И усмири дыхание,
Самое мое лучшее
Качество – расстояние!



* * *

Смотрим и молчим, еще ничего не точно,
Я не знаю чем руки свои занять,
Но из этих пауз выходит подстрочник,
Прямым переводом тебя в меня.

А воздух у горла сбивается комом,
Что есть и было во мне сломав,
И все – с этой точки я только ведомый,
Любовь всегда выбирает сама.

И вновь корабли отплывают в Трою,
Одна нас по миру водит звезда, …
Любить можно только, когда накроет,  -
А не любить все равно когда.

2010 г.



* * *

Дерево проснется и приснится,
В клейких  почках ожиданья дрожь…
Наугад открытая страница,
Ночь, смотри, а всю не перечтешь.
Соберем, что было у кого-то
И сойдемся к братскому костру,
Видишь, как пылает над болотом
Яркий свет, особенно к утру?
От него ли зажигают свечи,
По нему ли плачут и поют…?
Знаю ведь, что расплатиться нечем,
Ни за этот, ни за тот приют.
Как мальчишка затевает ветер
Про любовь нелегкий разговор, …
Хорошо, что жизнь одна на свете,
Потому, что больше – перебор.

2010 г.



* * *

Что-то безумствует в охре,
Всегда казавшейся скромной,
Какой-то певческий окрик
С последним аккордом – помни!

Все те же вернутся птицы,
Все то же небо над ними,
Но листьев опавших лица,
Свое позабудут имя.

Деревья ветвями жидкими
Туда безымянно скалятся,
Где лист – черенок с прожилками,
Как отпечаток пальца.



* * *

Верные спутники поражений
Мои невидимые друзья,
Неназываемы – только движенье
К тому, что было и будет я.
Их узнавала, когда на ощупь,
Когда по взгляду, но насовсем.
С ними точней становилось и проще,
Скорее точнее, а так зачем?
 А так все детское, все ненужное.
Вместе со мной заметенное у угол,
Как будто свирелька играет недужная,
Как будто бы веточка сломана грубо,
На старой даче, под рваной толью,
Спрятав перышко птичьей беды,
Так и не вышла с дальнего поля,
От дождевой не ушла воды.

2010 г.



* * *

Птиц кормить не разрешают.
Я кормлю их ночью,
Птицы молча прилетают,
Улетают молча.
Смотрят круглыми глазами
В пустоту балкона,
Я крадусь к оконной раме
С купленным батоном.
Но кричат соседи снизу
И соседи сверху,
Улетает голубь сизый
С веточкою вербы.
Говорю им – Как же весть
Принесет нам кто-то? –
А они в ответ – Не счесть
Крошек и помета.
И не надо нам вестей,
Никого не надо,
Ни ветвей, ни голубей,
Ни травы, ни сада.
Небо ходит стороной,
Воздает по вере,
Вьется голубь смоляной
И роняет перья.

Июнь 2010 г.



Незнакомец…

Ты тяжело ранен
Или совсем убит?
Почта молчит на экране,
Нехорошо молчит.
Вечер засериален
И даже фальшив насквозь
Ответ уже нереален –
Снова мне удалось, -
Мне удалось не встретить
Тебя нигде, никогда…,
Значит ли, что бессмертен
Ты? Отвечаю – Да!



* * *

Кто придумал так жить, будто места земного здесь мало,
Кто внушил это чувство – догнать, оторваться, успеть,
На виду постоять? Было так совершенно начало,
До всего, до себя,  - что рожденье не больше, чем смерть.
Даже богу черты человечьи придав, поклоняешься лику,
Всю единственность мира в себя ненадолго вместив,
Кто распят - тот вознесся. Ни просьбой, ни криком
Ничего не вернуть, ну, а ты, как всегда, тороплив,
Просто неба печатный станок тиражирует лица,
Небу столько богов не поднять, и тираж так велик,
Что не знаешь, какая по счету слетает страница,
Этой самой нечитанной, самой бессмертной из книг.

Июнь 2010 г.



Там

Вот опомнилась – ведь никому,
Никогда не хотела присниться,
Все бродила одна в дому,
Не жена, вроде, и не девица…
Утонуть не смогла ни в одном,
Кем бы он не умел казаться.
Я построила этот дом,
Чтобы в нем самой и остаться,
Чтобы был он прочен и пуст,
Чтоб встречали умные звери,
И, как в детстве - сирени куст
 С краю сада, у самой двери…
Время звуков все шло по пятам,
Дождалось. И себя ему в руки,
Отдаю. Я состарилась Там,
Для него, оплатив все разлуки.

Июнь 2010 г.



* * *

Как не бывает формулы любви,
Нет объясненья и тому, что - Чудо.
Но есть любовь и как ни назови,
Есть то, что непонятно нам отсюда.
Есть то, что  и не требует понять,
Лишь благодарно находиться возле,
Чтоб все ненаречённое-назвать,
Став всем, что есть и всем, что будет после.

Июнь 2010 г.



* * *

«Встань пораньше, встань пораньше,
встань пораньше…»
Б. Окуджава.

«Встань пораньше…» вот так я всю жизнь
Встать хотела и рано и скоро,
Выпив чаю, сбежать и кружить
По дворам и любить этот город.
Догонять поливальных машин
Брызги и хохотать до упада,
Чтоб сирени высокий кувшин
Поднимался над домом, над садом.
Так я счастье себе целиком
Представляла – как просто утро,
Просто утро за каждым окном
И все живы, все живы как будто!
Все казалось – могу отложить
И в любую минуту вернуться,
То кого-то боясь разбудить,
То сама не умея проснуться



Фестиваль 2010

Как не был бы мой мозг разумен,
Но в своеволии своем
Не сочинить себе Батуми –
Таким, как есть, со всем – что в нем!

И как бы мысли не взлетали,
Как высоко бы не зависли,
Не станет водка – «Цинандали»,
Не рассмотреть в окне – Тбилиси.

Но трижды помыслы отметив,
Жизнь все-таки раскрыла карты –
На горизонте Кабулети
Замечен был к исходу старта.

Как пронеслось? Как не умела
Прощаться – так оно и было …!
Произношу здесь – Сакартвело,
А Грузия – там говорила.

1 июля 2010 г.



* * *

И я здесь сижу без вины никуда –
Какие уходят от нас города,
Какие застолья на взводе!
Но тоже куда-то уходят.
Каких еще слов и созвучий извлечь,
Чтоб вновь обрести  совмещенную речь?
Не знаю. Привычка идти по прямой
Оставила след далеко за кормой,
Рассыпался мозг, недоволен капрал –
Хозяина берег в упор не узнал.
И смотрят теперь, как из танка,
Капрал и его маркитантка.
И только один неуемный простор –
Посредник мой, между, несет всякий вздор,
Что жизнь перелетна, как птица,
Что все еще может случиться.
Но вера моя и тверда и крепка,
Я знаю – капрала не дрогнет рука,
Придавит когда  и отпустит, … -
«Любовь невозможна без грусти.»

1 июля 2010 г.



Ковыль

Степная,  тугая,  арканит,  затянет печаль -
От края до края полынные ветры качать.
Серебряной плетью сверкнет впереди горизонт
И в облако метит и белые брызги вразлет
По белой поляне,  по  белой ложбине мой путь
Обоз ли отстанет,  судьба ли потянет свернуть,
Где лошади профиль монетно впечатан в  закат,
И рыжею кровью атласные вены гудят.
Вот прорубь,  вот  птица,  вот  стылый и ломкий  ковыль.
И  солнце крошится,  пестря,  в  придорожную  пыль
Отсюда курганы мне кажутся ниткою слез -
Последней  охраны,  последний  отставший  обоз.
И я улыбаюсь тому,  кто не видит меня,
Вот так отступая,  вот так, не касаясь огня.
Полжизни на вдохе,  полжизни - совсем никому,
И  лошади профиль  чеканит пришедшую  тьму.

2010 г.



* * *

Пишет дева не первой младости
И, конечно, не первой свежести.
О почившей меж нами  радости
С угодившей туда же нежностью.

Если плыть все время вдоль берега,
Не оглядываясь на  сушу –
Где Колхида, а где Америка,
Все равно уже… кстати, послушай, -

Что там падает, курс ли доллара,
Иль другое что? Может нравы?
Привлекательней правда голая,
Чем иная какая, право.

А кувшин твой с отбитым горлом
Не пригоден для возлияний,
«Цинандали» напиток гордый,
Прихотлив он  к случайной дани.

Возвращаться спешить не стоит,
Ни детей общих, ни посуды…
Ну, а помыслы – дело пустое,
С ними справлюсь я и отсюда.

Июль 2010 г.



* * *

Я не научилась отдавать котенка,
Подбирать и снова куда-то отдавать,
Почему все время рвется там, где тонко?
Почему, где тонко, там нельзя не рвать?

Не могу я видеть этой жалкой боли,
Где мне с ними, всеми поселиться тут?
Спрячусь в темный угол, отсижусь там что ли,
Все равно по имени  вспомнят и найдут.

Все равно прогонят. И во сне увижу
Как стоят и стынут, глядя в синеву,
Все они, кто дальше, а как будто, ближе,
Молча, как бывает только наяву.

Июль 2010 г.



* * *

Кто-то держит в руке невидимый пульт,
Нажимает – лишаюсь разума.
Каждый твой приезд, как микроинсульт –
Но про нас говорили разное.

Каждый раз вызывала себе такси,
Потому, что одна и ночью…
Каждый раз ты остаться меня просил,
До утра. Но как-то не точно.

Мы ведь просто хотели побыть на виду,
Друг у друга и разных,  прочих…
И не надо бы ждать, а все-таки жду,
Потому, что скучаю очень

2010 г.



* * *

Черешней осыпаются недели
И хороводит к вечеру слегка,
Да и с утра одно и тоже зелье,
С названием – бегущая строка.

Ее то ли пишу, то ли читаю,
Но неизменно сжав в руке стакан,
И фестивалю, третьему от краю,
Я гордо говорю – но пасаран!

А край, он рядом – голоса в мобиле,
Так обложило, что и волн не счесть,
И приговор мой остается в силе –
Без права переписки, сколько есть.

Июль 2010 г.



* * *

Что первобытнее страсти
Может на свете случиться?
Ненасытимою пастью
Времени жар струится,
Кажется все откосы
К месту сошлись разлуки,
Ни одного вопроса –
Да или нет – лишь руки
Того, кто, окликнув, может
Восстановить дыхание,
Только безумие гложет,
Скрадывая расстояние,
Которое бьет по нервам
И иссушает разум.
Кто обернется первым –
Тот и погибнет – сразу.

Июль 2010 г.



* * *

Каждый хочет уметь хоть что-нибудь,
Чего не умеет никто. Но где
Взять такое никто, чтобы всем стало хорошо и радостно? Нигде.

Вот смотрю и, глотая как якорь слова,
Все киваю, как будто со смыслом,
Как все правы, вокруг, как сама не права,
Как давно я на этом зависла.

Дорогое Никто из Нигде Никогда
Забери меня молча  отсюда,
Где турбины не вся еще крутит вода,
Забери, как пустую посуду.

Напоследок я звякну еще как-нибудь,
И бочком притираясь к соседу,
Меня примет бомжарик на впалую грудь,
Благодарно икнув на последок.

И не меряясь, не пробуя – сразу на дно,
Чтобы ветки сомкнулись упруго,
Там, где делят свободу, как делят вино,
По глотку и пускают по кругу.

Июль 2010 г.



* * *

Ты меня не остановишь,
Я тебя не остановишь,
И не вспомнить – было это,
Было это, что прошло.
Ты такси куда-то ловишь, -
Я такси куда-то ловишь, -
Разъезжаемся на лето,
В этом смысле – повезло.
Неумение прощаться,
В этом смысле очевидно,
Оттого, что и сближаться
Было незачем вполне,
Что должно бы стать обидным,
Почему-то – не обидно, …
Очень хочется остаться
Не с тобой и не при мне…
Отыграли, отстояли
Вечность около друг друга,
В этом смысле – постоянен,
Каждый взятый на разрыв…
Одиночество – такая
Наша общая заслуга,
Я не знаю, что сближает
Больше, даже разделив.

Июль 2010 г.



На Севере

Вот каков этот русский покой
Я сюда забрела чужестранкой,
Из иного навеки пространства,
Забрела и прошусь на постой.
Созерцательно, не торопясь,
Обживаю околиц приметы,
Наполняясь торжественным светом,
Сознаю, да ведь здесь родилась,
Жизнь моя и дана в исполненье
Мне одной среди многих других,
Я похожа, похожа на них
Каждым вздохом и каждым движеньем.
Все едино – единый язык,
И покорная гибель традиций,
Воедино сливаются лица
В тот печально-торжественный лик.
Все они понимают давно,
Оттого и кивают так долго, …
И славянкой и травленным волком,
Смотрит вечность в слепое окно.



Встречный

Ты нарушаешь правила –
Ответить на это нечем,
Что же тебя заставило
Увидев, пойти по встречной?

Но улица вдруг опустела,
Вымерла вся, как будто…
А мне до тебя нет дела…
Видишь – уже и утро.

Вечер так быстро минул
И ночь за ним поспешила,
Ну, проходи же мимо,
Я уже все решила –

Я не хочу даже имени
Да и взаимности тоже…
Как воздух, пропахший ливнями
Навязчив и осторожен.



Родина

Ой, да эта птица
На одно крыло
Что-то все ложится
Будто бы назло.
Не летится птице,
А простор велик,
Разговор случится -
Переходит в крик,
И трава примята,
Косогор не крут,
Что-то нам ребята
Водки не везут.
Ой, да эта память,
Про одну страну,
Славит, будто давит
На одну струну.
Кулаком по доскам,
Со слезами в пот,
Вот такая поступь,
Вот такой народ…
Вот такая доля
Из-под этих слез, …
Помирать с ней, что ли
Или жить всерьез?



Жара

Абиссиния – это Африка,
Унеси меня – небо плакало,
Унесло его, над Россиею
Стало небо теперь Абиссинии.
И бесслезно на нас смотрело,
И трава, как песок рыжела,
Беспощадное небо синее
Стало золотом и пустынею.
Нефть стекала в землю обратно,
Обернувшись теплом бесплатным,
Так прогрела небесная скважина,
Что горела подошва каждая.
А потом оно обессилело,
И ушло в свою Абиссинию,
Облаками провиснув волглыми,
Захлебнулось Днепром и Волгою,
Проглотив байкальскую чашу,
Говорило – я ваше, ваше
Пока осень совсем не промокла,
Пока сумерки не подкосили, -
Небо плакало очень долго,
И дожди, пропахнув Россиею,
По озерам его разносили,
Виноватое, загулявшее –
Небо, Африкой все же не ставшее.

Июль 2010 г.



* * *

Я помню – и он озяб,
Воздух, загнанный в угол.
Собак убивать нельзя,
Не выпустив смерть по кругу.
И каждый - тогда мишень
Станет и станет – Каин,
Накроет незримая тень,
Сгустившись от самых окраин.
Собаке – собачья жизнь,
И ни норы, ни логова,
Собачья душа дрожит,
Но умирает около,
Около, где приговор,
Снотворное в трубку выдохнул.
Любовь – это доза в упор,
Ну кто ее только выдумал? –
Кто выдумал страх и ночь,
Бездомья вёрсты и мили,
Когда прогоняли прочь, -
Они себя не отпустили.
И начат обратный счет,
И помертвели лица,
И всё, что хотели еще, -
Ни с кем уже не случится.
 
Биография |  Библиография |  Поэзия |  Пресса |  Новости |  Контакты